Юрий Стрехнин - Избранное в двух томах. Том I

Управятся и без меня.

Я вспоминаю о деле, которому отдаю в школе свободные минуты. В нем мне иногда помогают добровольцы из моей батареи.

Но на этот раз я хочу заняться этим делом один.

По темному коридору иду в самый конец школьного здания.

От неожиданности вздрагиваю: под ногой словно крохотный взрыв — звонко лопается стекло. А, наступил на пробирку, раздавил. Не заметили, не подобрали…

Я стою возле двери химического кабинета. Стекол в верхней половине ее нет, только по уголкам торчит несколько осколков. Позавчера днем сюда через окно влетел снаряд. Я в это время был в учительской — только что кончились уроки. Услышав звук разрыва где-то на верхнем этаже, поспешил туда. Обгоняя меня, бежали ребята, кто-то кричал: «В химкабинет попало! Горит!» «А что, если там в это время был кто-то из ребят?» — со страхом подумал я, вбегая в коридор, где находится кабинет. Навстречу валил дым, какой-то особенный, едкий, от которого перехватывало дыхание. Когда, пробившись через этот дым, я вбежал в кабинет, то увидел, что там суетится уже много ребят. Одни швыряют песок в угол, где сквозь дым мелькают, извиваясь, языки разноцветного огня, другие с шумом и треском двигают подальше от него столы и стулья, кто-то, не жалея собственной шинели, колотит ею по полу, стараясь прихлопнуть вскидывающееся над ним пламя. В кабинет набилось уже столько ребят, что в нем стало тесно.

Я быстро выпроводил лишних. Послал нескольких за водой. Оставшимся в кабинете распределил дело так, чтобы они не мешали друг другу, — словом, сделал все, что был обязан как начальник школьной команды ПВО.

Через несколько минут пожар был потушен, хотя погасить его было сложнее, чем обычный пожар, — при разрыве снаряда разбились стоявшие в шкафах склянки с кислотами и другими химикатами, все это смешалось, огонь обрел необычную живучесть.

Когда мы — я и несколько старшеклассников, составлявших мою команду, — с гордым видом победителей огня вышли в коридор, я увидел там почти всех наших воспитанников — каждый из них прибежал спасать свою школу.

Иду мимо химического кабинета дальше. Отворяю крайнюю дверь, нащупываю возле нее выключатель. Под окном вполнакала вспыхивает лампочка. Серебристо мерцает в ее тусклом, желтоватом свете иней на окнах. И не только на окнах, но и на полу: однажды ночью прямо в нашу школу угодила бомба. Она пробила крышу, пронизала все полы и потолки, ушла глубоко под землю, но не взорвалась, ее позже вытащила и обезвредила специальная команда. Бомба не нанесла особого вреда — только тряхнула здание. И мы не сразу, лишь утром, обратили внимание на то, что из-под двери школьной библиотеки в коридор натекла и за ночь застыла вода. Когда открыли дверь в библиотеку, то увидели: вода из лопнувшей трубы залила весь пол. А на полу стояли и сейчас стоят ящики с еще нераспакованными после переезда книгами.

Многие из книг, лежавших в ящиках внизу, намокли и заледенели. Стоило открыть книгу и тронуть страницу — она ломалась с тихим стеклянным хрустом.

Как менее занятому уроками преподавателю, руководить этой культурно-аварийной работой было поручено мне вместе с ребятами моей батареи. За один день мы вынули из ящиков все подмоченные книги, поставили на ребро на подоконниках, по книжным полкам, на ящиках. Потом, осторожно перенося их, сушили в спальнях и в столовой. Работа эта была нелегкой — приходилось, чтоб не поломать хрупкие, остекленевшие страницы, действовать без рукавиц, голыми руками, осторожно отдирать примерзшие книги от дна ящиков, одну от другой — и все это в помещении, где не теплее, чем на улице, а на полу — лед…

Я не неволил ребят, когда они начинали жаловаться, что замерзли, и отпускал их. Целые часы я проводил в стылом помещении библиотеки, сортируя книги, заглядывая в них. Рыться в книгах — для меня всегда удовольствие. Я прекрасно понимаю, почему Маркс считал это занятие своим любимым. Быть среди изобилия духовных богатств, иметь возможность в любую минуту прикоснуться к любому из них — разве это не наслаждение?

Но в ту минуту, когда я щелкнул выключателем и вошел в промерзшую комнату библиотеки, я думал не об этом, не о наслаждении, а о том, что надо, несмотря ни на что, довести дело до конца — просушить все книги, и наиболее ценные в первую очередь. Ведь наступит же время, когда они понадобятся.

…Сажусь на корточки возле ящика, рядом с которым, на его снятой крышке, лежат несколькими стопами вынутые из него книги. Перебираю. Темно-синий томик Байрона с серебряным корабликом на переплете, увесистый, чуть не в ладонь толщиной, однотомник Пушкина, маленькая голубая книжечка стихов Есенина… Все это надо взять, высушить, сберечь. Отнесу в столовую, попрошу поваров, чтобы позволили посушить на кухне.

Три одинаковых книжки в темных коленкоровых переплетах. Что это? Раскрываю, вижу на титуле: Гейне. Хочу раскрыть и спохватываюсь: как бы не поломать страницы, по всему обрезу поблескивает ледок… Оголтелые! У себя они жгли Гейне. Не оставили они его в покое и у нас — не уничтожили огнем, так хотят доконать водой и холодом. Ну нет, не выйдет по-ихнему. Ради этого я померзну в библиотеке.

Кладу все тома Гейне туда же, куда положил Байрона, Пушкина, Есенина.

В стопке книг, лежащей на дощатой крышке, только стихи, стихи… Наверное, в этом ящике — все с одной полки, поэзия. Отбираю еще несколько книг. Остальные подождут. Не обижайтесь на меня, поэты. Пачка получается довольно увесистая. Попросить кого-нибудь из ребят помочь снести? Да какие у них силенки? Ладно, сам управлюсь.

Забираю отобранное, иду в столовую. Там еще только начинается подготовка к ужину. Через окно раздаточной вижу, как повариха заливает воду в котел, ее помощница разжигает плиту. На обитых жестью кухонных столах, предназначенных для разделки, пусто: меню у нас изо дня в день такое, что продукты почти не требуют предварительной подготовки: прозрачный крупяной или макаронный супчик, кашка-размазня, тощие котлетки из так называемого мясного фарша из ломовых лошадей, на который идет все, вплоть до внутренностей, жмыха и отрубей. Сегодня на ужин будет что-либо подобное, а может быть, даже и того хуже, какая-нибудь вегетарианская солянка из хряпы. Хряпа — это темные, наружные листья капусты, те, что обычно оставляются после уборки на поле. Хорошо бы сегодня на ужин не суп, а что-либо более существенное. Тогда я смогу отнести Рине половину. Только бы утерпеть, не съесть за ужином все…

Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется удивительным, как много в то время в моих помыслах и в помыслах всех, кого я знал в ту пору в осажденном Ленина граде, занимала еда. Голод тогда не только ел наше тело, — он точил наш ум. Я видел людей, единственной мечтой которых было наесться досыта, хоть раз, любой ценой наесться. Однако я не видел в Ленинграде людей, которые от голода потеряли бы человеческий облик. Люди оставались людьми и умирали ими. Не только оставались. Они делались более человечными.

Складываю книги пока на одном из кухонных столов. После ужина, перед тем как повара, все прибрав, соберутся уходить, я разложу книги на еще теплой плите, чтобы они смогли просохнуть за ночь. А утром сами повара уберут их, и я, перед завтраком, унесу книги обратно в библиотеку.

Теперь мне еще надо передать на кухню сведения о количестве столующихся в моей батарее на завтрашний день. Сведения у меня готовы. Завтра нам будет отпущено порций на одну меньше, чем сегодня: выбыл Никитин.

Узеньким коридорчиком, соединяющим обеденный зал, кухню и подсобные помещения столовой, иду в хлеборезку — передать рапортичку дежурному. Сразу же выхожу из хлеборезки, чтобы не дразнить себя запахом хлеба. Хлеб… Останавливаюсь в коридорчике. Вновь тревога подкатывает к горлу: как же нам втроем прожить до конца месяца на одну карточку? Медленно иду полутемным коридорчиком, опустив голову. Мое внимание привлекает какая-то плотно сложенная желтоватая бумажка, лежащая на затоптанном, сером полу. Машинально нагибаюсь, подымаю…

Карточки! Две хлебные карточки! Нет, не карточки Рины и Вовки, да и как они могли сюда попасть? Чьи-то чужие. При тусклом свете, падающем из приоткрытой в столовую двери, пытаюсь прочесть фамилии владельцев. Фортунатовы. Кто это такие? Ни у кого из ребят и преподавателей нашей школы такой фамилии, кажется, нет. Да, нет, я знаю уже всех. Значит, заходил кто-то посторонний… Где теперь искать этого человека? Да и надо ли искать?..

Я вышел в еще пустую столовую, сел за крайний стол, снова внимательно просмотрел карточки. Две карточки служащих, это по сто двадцать пять граммов, двести пятьдесят граммов в день, столько, сколько получали бы Рина и Вовка, если бы их карточки не пропали. Штамп булочной. Булочная номер двадцать один. Это же совсем недалеко от школы, в переулке. К этой булочной я сначала хотел прикрепить карточки Рины и Вовки, чтобы брать для них хлеб по пути домой, но потом мы с Риной передумали.