Юрий Стрехнин - Избранное в двух томах. Том I

— Размер?

— Сорок восемь.

— Не годится.

— А костюм! Отличный костюм!

— Не надо.

И тут я замечаю, что на локтевом сгибе у него на матерчатой лямке висит небольшая торбочка защитного цвета, может быть, вещевой мешок, перевязанный туго. А в торбочке, обтянутое материей, топырится что-то округло-угловатое. Хлеб! Конечно, это хлеб! Много. Целая буханка, а то и две. Может быть, он пришел с ним на рынок, чтобы обменять на что-нибудь? Я снова протягиваю ему кофту и костюм:

— Посмотрите! Может быть, возьмете?

Но он даже не глядит на вещи. Однако в его глазах вспыхивает огонек какого-то интереса. Он приближает свое лицо к моему, говорит вполголоса:

— Одежа мне без надобности. Вот кабы золотишко какое — колечки там, часики… Не имеется?

— К сожалению, нет…

Человек в полушубке мгновенно теряет ко мне всякий интерес и отходит.

Я стою, вновь сворачиваю свой неудачливый товар. Кто мне даст за него хлеба? Ну, пусть не хлеба, а чего-нибудь съестного. Хотя чего-нибудь! А этот, румяный… Откуда у него столько хлеба? Надо бы не в коммерцию с ним пускаться, а позвать, чтоб задержали, проверили… Да, но ведь я пришел сюда затем, чтобы выменять хлеба.

Хожу по рынку взад-вперед, хожу среди нищих менял. Никому не нужны вещи. Всем нужен хлеб!

Но проходит около часа, и я все же ловлю удачу: какая-то женщина в белой пуховой шали и с кошелкой в руках окликает меня хрипловато-прокуренным мужеподобным голосом:

— Эй, милок! Кофточку покажи!

Сделка завершается быстро и к обоюдному удовлетворению сторон… Я отдаю кофту и получаю взамен увесистый, килограмма на два, а то и больше, бумажный кулек пахучего солодового порошка. А костюм мне так и не удается сбыть.

Довольный, спешу домой. Солод — это же питательно! Солод — это тот же хлеб, ведь он сделан из овса или ячменя! Я попробовал на вкус — немножко горьковато, немножко сладковато, непривычно приторный вкус. Но дело не во вкусе, а в сытности. Из солода можно будет испечь лепешки, сварить кашу, суп, можно его просто развести в кипятке и пить, он годится на все блюда!

Дома я не без торжественности вручаю Рине кулек с солодом.

— С голода не пропадем!

Рина щупает солод пальцами, нюхает, пробует на язык, с сомнением покачивает головой.

— Что, разве не вкусно? — я смотрю на сомнения Рины скептически: она у меня вообще мнительна. Но у меня сомнений нет. Я предлагаю:

— Давай лепешек напечем! Лепешки — это сытнее…

Но Рина, пожевав губами и отряхнув солод с пальцев, решительно говорит:

— Гнилостный привкус. Не буду я это есть. Скажется на молоке, отравлю Вовку. И ты не ешь. Опасно.

Но я не могу примириться с тем, что ее лучшая кофта загублена зря и все мои старания были напрасны.

— Какой там гнилостный запах! — пытаюсь я переубедить Рину. — Это все твоя обычная мнительность. Давай проверим! Напеки лепешек, я поем, и если со мной ничего не случится, будешь есть и ты.

— А если случится? — спрашивает Рина. — Что я с тобой тогда буду делать?

— Ничего не случится, кроме того, что буду сыт!

Я продолжаю уговаривать. Наконец-то Рина нехотя соглашается. Хорошо, что у меня есть время — в школе я должен быть часа через три, к концу уроков первой смены. Так что успеем провести эксперимент. Накладываю в печку мелко исколотой бочечной клепки. Накинув пальто, беру большую кастрюлю, превращенную в ведро при помощи проволоки, дугой прикрученной к ручкам, и отправляюсь за водой.

Когда я возвращаюсь минут через двадцать, лепешки уже готовы — коричневые, аппетитно выглядящие, они лежат вплотную одна к одной на сковороде. Рина так и не притронулась ни к одной. А ведь ей, конечно, хочется есть. Но удержалась, без меня даже не попробовала. Характер! Она сидит на кровати, перепеленывает Вовку — он уже проснулся, но, как и всегда, молчалив. Нет у него сил покричать, если и захотел бы. И не улыбается никогда. Мне иногда так хочется, чтобы он рявкнул или рассмеялся. Хочу, чтобы он рос горластым!

Разламываю теплую, мягкую лепешку пополам:

— Попробуй!

Рина пробует:

— Нет, мне это нельзя есть. И тебе не советую.

Рина не без тревоги смотрит, как я принимаюсь за лепешку.

— А что? Довольно вкусно! — говорю я. — Что-то вроде коржика или коврижки.

— Ты не увлекайся, — предупреждает Рина. — Голодному есть много вредно, тем более неизвестно что.

Но я не слушаюсь ее. У меня уже созрел свой хитрый план: наемся лепешек, да пару возьму с собой, а хлеб, который в столовой на себя получу, — сэкономлю и принесу Рине.

С лепешками, запивая их чаем, справляюсь быстро, не обращая особенного внимания на их не очень приятный привкус и на тревожный взгляд Рины. За время голода я, как и многие, уже привык не считаться, вкусно или нет, — было бы сытно. Что солодовые лепешки! Однажды мне привелось попробовать лепешки из горчичного порошка, изготовленные по блокадному рецепту: пачка горчицы разбалтывается в теплой воде, затем этой жидкости дают отстояться, осторожно сливают воду, чтобы не затронуть осадка на дне, снова наливают, отстаивают, сливают — и так несколько раз, пока мука из горчичного семени не отдаст воде большую часть своей горечи. А затем из этой муки, смешав ее с отрубями или со жмыхом, пекут лепешки. Правда, и после всех операций с отмачиванием эти лепешки нестерпимо горьки. Но есть можно… Едал я и суп на отваре из сыромятных лыжных ремней, и кисель из столярного клея, сдобренный фруктовой эссенцией, и прочие блюда, изобретенные в блокаде. Лепешки из солода в этой кулинарии — не самое худшее.

Управившись с лепешками, гляжу на часы. Еще успею наколоть дров, чтобы Рина к вечеру смогла затопить печку — мы очень боимся простудить Вовку.

Беру топор, несколько бочечных клепок, выхожу на лестничную площадку. Положив одну из клепок на каменный пол и прижав ее конец ногой, взмахиваю топором, — и вдруг резкая, острая боль в животе чуть не сгибает меня пополам. Топор валится из моих рук, от нестерпимой боли у меня мутнеет в глазах. Прислоняюсь к стене, касаюсь ее мгновенно вспотевшим лбом, ощущая кожей шероховатость и холод изморози, которой она покрыта. Резкие болевые толчки в животе — как удары, следующие один за другим, словно кто-то изнутри бьет меня под ложечку чем-то тупым и твердым.

Кажется, я сейчас упаду…

Держась за стену, двигаюсь к двери, перед глазами — серый туман, на ощупь пробираюсь по коридору, вваливаюсь в комнату, слышу испуганный голос Рины, падаю на кровать. Боль на минуту отпускает меня, туман рассеивается, я вижу, как Рина, склонившись к подоконнику, торопливо роется в шкатулке с нашей домашней аптечкой.

— Прими и запей! — протягивает она мне какой-то порошок в развернутой бумажке и чашку с водой. — Ах ты боже мой, и как это я, дура, с тобой согласилась! — Она озабоченно заглядывает мне в лицо:

— Тебе не легче?

Торопливо глотаю, пью — нет, не легче, спазмы сотрясают меня всего, ощущение такое, что все мое нутро вот-вот вывернется наружу. Меня словно подбрасывает, я выбегаю из комнаты.

…Обессиленный, лежу на кровати, вижу склоненное, полное тревоги лицо Рины, глядящей на меня.

— Ну вот, я же предупреждала! — упрекает она, но в ее словах больше озабоченности, чем досады. А я лежу и стараюсь понять: случайно со мною такое произошло или от солода?

Моим раздумьям совершенно неожиданно кладет конец Рина. Она берет кулек, в котором осталось еще довольно много солода, и решительно сует его в печку.

— Что ты делаешь?! — кричу я. Но Рина, не отвечая, ссыпает туда же оставшиеся на сковородке лепешки и говорит:

— Надо было мне сразу так.

Я не спорю. Может быть, и действительно надо было так сразу. Чертова спекулянтка, та тетка, с которой я менялся! Наверное, знала, что за прелесть этот ее солод! Иначе, наверное, и на рынок бы его не понесла, сама бы съела!

…Боль поутихла, но во всем теле какая-то слабость. Однако не могу же я долго разлеживаться: пора на работу, уже двенадцать.

— Куда, куда? — кинулась ко мне Рина, видя, что я собираюсь встать. — Лежи! Ну, ради нас — не вставай!

Но я поднялся. Надо же на работу. Рина бросила мне на плечи ладони, пытаясь посадить меня обратно на кровать:

— Сумасшедший! Ты можешь упасть на улице.

Ну, это у нее в характере: преувеличивать опасность любого заболевания. Чувствую я себя, правда, довольно паршиво, но не валяться же мне здесь на положении больного? И на работу надо, и насчет карточек — необходимо что-то предпринимать! Утерянные не возобновляют, это точно. Но все-таки, если попробовать похлопотать? Надо посоветоваться, обязательно посоветоваться с Андреем Ивановичем. Хотя бы ради одного этого надо идти…

Осторожно, чтобы не обидеть Рины, я снял ее руки со своих плеч, оделся, глянул на Вовку и вышел. Но на своей спине я долго чувствовал ее озабоченный взгляд.