Бог хочет видеть нас другими - Татьяна Олеговна Беспалова

— Не пугайтесь, молодой человек. Я местный… самаритянин…

— ???

— Я из посёлка N. Вы могли видеть его через камеру вашего устройства. Разрушенная церковь, группа руин вокруг неё. Отсюда примерно километров пять, если по прямой. Утром весь N. был «серой зоной», а сейчас большая его часть занята противником. Они там сейчас окапываются…

— Вы пришли оттуда?

Я схватился за автомат. Старик поднял руки. Портфель соскользнул с его колен и плюхнулся на прелые листья. Обычный портфель, тощий, с латунным замком. Наверное, мой крайний возглас оказался достаточно громким, потому что из надвигающихся сумерек тут же возник Апостол. Он приветствовал старика как хорошего знакомого:

— Здравствуй, херав. У нас будет картошка. Обожди десять минут.

И Апостол исчез в земляной щели, подхватив с собой кипящую кастрюлю.

— Я пришёл с миром, — проговорил старик. — Моя фамилия Ольшанский. Пётр Петрович Ольшанский. Я учительствовал в N-ской школе…

Он печально улыбнулся. Жалость сдавила мне сердце. Я тяжело выдохнул, припоминая кого и когда я пожалел крайний раз. Почему-то очень захотелось рассказать старику обо всём, что произошло сегодня и о случавшемся ранее в моей жизни. Поделиться своими намерениями. Услышать его мнение. Я боялся упустить, потерять очарование момента, но я же помнил и о правилах вежливости. Сначала следует проявить интерес к делам собеседника, а уж потом нагружать его своими проблемами.

— Вы преподавали географию? — с надеждой спросил я.

Он отрицательно покачал головой:

— Некоторые остряки почему-то именуют меня Призраком, но я существую. Я есть. Просто в самом начале войны меня завалило. Снаряд попал в мой дом. Стены схлопнулись над моей постелью…

— Надо мной сегодня тоже стены… схлопнулись… — выпалил я.

Старик молчал, ожидая продолжения. Но продолжили мы за богато накрытым столом. К картофелю, бычкам и сайре Апостол добавил несколько завалящих, но вполне годных к употреблению свежих огурцов и два апельсина.

— Праздник в честь тебя, херав! — воскликнул Плясун.

Мы черпали ложками разварившийся картофель. Куски рыбы накалывали на ножи (вилок в нашем хозяйстве не завелось), хрустели огурцами. Молчали. Я посматривал в сторону старика. Видел, как изменяется узор морщин вокруг его губ, как двигается его кадык, и острая жалость сжимала мне горло, мешая глотать. В глазах стоял туман. Я боялся уронить слезу, но всё-таки она сорвалась с ресниц и упала в мою тарелку, прямо на картофель.

— Мало посолил, брат? — участливо поинтересовался Плясун.

И тут меня прорвало.

— Понимаете, Пётр Петрович. Я не верил, что такое бывает… что такое может быть…

Старик отложил ложку и уставился на меня, ожидая продолжения.

— У моей «птички» хорошая камера, и мы смогли рассмотреть всё. Оружие, шевроны… Могли бы рассмотреть и номера автомобилей, если б не боялись быть сбитыми. Я записал ролик. Завтра положу его на музыку… Я уже выбрал композицию. Думаю «Реквием» Моцарта будет в самый раз… О, майгадабал! Нет, не «Реквием»…

— Лучше «Бэйбибарс»! — воскликнул Плясун, но я, не обращая на него внимания, продолжал.

— … они привезли своих солдат на БТР…

— … на БМП и высадили… — вставил Плясун.

— Что-то мне душно… ваше имя? — проговорил старик, опуская ложку с недоеденной картошкой.

— Тимур. Просто Тим…

— Тут накурено, а я не курю… выйду-ка на воздух…

Старик подхватил свой портфель. Я последовал за ним, помогая ему выбраться из нашей норы.

Мы вышли во влажную ночь. Ночью под открытым небом не закуришь. Я спрятал нас обоих от тепловизора под толстым шерстяным одеялом. Мы были совсем рядом, и мне стало понятно, что старик вовсе не призрак в общепринятом смысле этого слова. Призрак пах вовсе не тленом, а как человек только что съеденной картошкой, огурцом и лежалой бумагой.

— Речь о зверстве. О настоящем зверстве. Они гнали людей на убой, стреляя им в спины. Там был заградотряд, понимаете?

Старик молчал.

— Но конкретно эту сцену я не смог толком заснять. Не удалось опустить «птичку» достаточно низко, потому что они стреляли. Я боялся потерять машину и вернул её назад. Но через час-полтора, когда их атака иссякла, я поднял «птичку» опять… было задание искать раненых и просто посмотреть, что делает хохол… будет ли вторая волна…

Я захлебнулся словами, замолчал, переводя дух. Старик тоже молчал. Я слышал только его пахнущее варёным картофелем дыхание.

— … я много читал… Стивена Кинга, Ремарка, например. Прочтя «Униженных и оскорблённых», стал думать о себе, как об очень злом человеке. Из современной прозы прочёл «Благоволительниц»[78]. Это страшный роман. Я думал, что страшнее ничего не может быть…

— …страшнее романа ничего не может быть, — повторил старик и захихикал.

Это его хихиканье вывело меня из себя.

— О, майгадабал! Дома, в прошлой жизни, я ценил уединение. В 23 года, закончив университет, я съехал от матери и стал жить отдельно. Моё гнездо, моя отдельная нора, если хотите, была для меня дороже всего. Там хранились все мои вещи: велосипед, гироскутер, ролики, коптеры, гаджеты. Моя нора пусть небольшая, но своя, где я сам себе хозяин. Я, конечно, встречался с женщинами, но каждая из них быстро мне надоедала. Я люблю спать один. Не выношу, когда рядом кто-то дышит. Моя саламандра… Она неслышно дышала, потому что постоянно сидела в террариуме. Каждый день, каждые сутки мне необходимо было уединение хотя бы на 5–6 часов. Иначе… Иначе я болен. А здесь я не могу терпеть одиночества. И храп Плясуна, и это его постоянное Мэйби Бэйби не раздражают меня, не делают больным, потому что в таком лесу одному нельзя. И относительно гигиены. В прошлой жизни я дважды в день принимал ванну. В моей норе есть джакузи. Что такое джакузи? Это такая ванна с гидромассажем. Хорошая вещь. А здесь по четвергам, или как получится, баня. Но я себя почему-то не чувствую слишком грязным даже в среду. Тревога, чувство вины, душевная боль неясной этиологии — всего этого я избегал так же, как избегал излишней близости с людьми. Моё личное пространство — моя святыня. Иногда я играл в страйкбол, увлекался экологическим туризмом для острых ощущений. Когда высаживались на Вилюйское плато, я принимал специальные транквилизаторы, чтобы не бояться. О, майгадабал! Я чувствовал себя по-настоящему бесстрашным тогда. Мне 31 год, но до сих пор я ничего, ну вообще ничего не знал о жизни. А здесь я видел, как хохлы судили дезертиров. Если, конечно, это дезертиры, и если такую расправу можно назвать судом. Они привезли их на передок почти безоружными. Оставили на хорошо пристреленном участке. И тут как раз наши стали класть мины одну