Генрих Гофман - Самолет подбит над целью

Весь день они, словно заговорщики, держались в стороне от летчиков и, как только с командного пункта взвилась красная ракета — сигнал отбоя, — одни направились в станицу. Первыми пришли они в общежитие своей эскадрильи; не снимая комбинезонов, уселись за стол. Казалось, каждый думал о своем, но когда Семенюк поднялся и достал баян Георгия, Архипов повернул голову в его сторону.

— Где-то теперь бредет твой хозяин? — произнес Семенюк.

Архипов как будто ждал этого вопроса.

— Я говорил — не надо его, раненного, пускать. Тогда и не сбили бы нашего командира, — с горячностью сказал он.

— А как это не пускать? Командиру полка, что ли, доложить, по-твоему? — раздраженно спросил Семенюк.

— Да хоть бы и... доложить!

— Вздумал бы ты, Паша, такую глупость сделать, самый паршивый «мессер» был бы тебе другом, а не я!

Семенюк надел лямку баяна на плечо и неумело начал подбирать какую-то мелодию.

— Дело вовсе не в раненой руке. Кому суждено быть сбитым, тому никогда не быть повешенным, — вспомнил он поговорку командира эскадрильи. — А Карлов придет. Вот увидишь, придет. Заранее хоронить его нечего. Бахтин видел, как он из самолета вылез. И не только Бахтин — все видели. И голую степь кругом видели. Немцев там поблизости не было, не должен пропасть комэска. — Немного помолчав, он добавил: — А вот если бы не полетел, тогда наверняка погиб бы для нас командир, потому что верить ему перестали бы. А это в нашем деле страшнее смерти.

— Это почему же верить бы ему перестали? — крикнул Архипов. — Ты же сам рассказывал, какой он храбрый. Помнишь, над Волгой вы шестеркой восемнадцать «юнкерсов» разогнали, не дали бомбить нашу переправу? Это он тогда ведущим был.

— Помню, помню, — нетерпеливо ответил Семенюк. — Мы-то с тобой поверили. А другие? Нашлись бы и недоверчивые. Это же чрезвычайное происшествие — руку прострелил. Не забывай, лететь не на прогулку они собрались.

Семенюк отложил баян в сторону и прошелся по комнате.

— Ну, как же поступим? Расскажем остальным? — спросил Архипов.

— По-моему, незачем. Ты ведь обещал Карлову молчать? Обещал. Вот и молчи. И давай больше об этом ни слова, — отрезал Семенюк.

— Баян-то убери. Некому теперь играть, — напомнил Архипов.

За окном послышались голоса летчиков. Открылась дверь, и улыбающийся, раскрасневшийся от мороза Саша Дубенко с порога воскликнул:

— Ага! Вот вы где, голубчики! Сейчас Архипов будет нам плясать.

Дубенко вытащил из кармана треугольником сложенное письмо.

— Пляши, Павлик! От любимой, наверно?

— В другой раз сплясал бы, а сегодня не ко времени, — ответил Архипов.

Вошедшие летчики примолкли. Дубенко перестал улыбаться. Подошел к Архипову и молча отдал письмо.

— Да это же от отца, — увидев знакомый почерк, обрадовался Архипов. Он развернул треугольник. — Вот так батя! Опять письмо в стихах написал.

Обстановка в комнате разрядилась.

— Раз в стихах — читай вслух, — попросил Дубенко. — У тебя здорово получается.

— Так он же и сам стихи пишет. Только вчера отцу целую поэму отправил, — сказал Семенюк. — Читай, Паша. Громко читай!

Архипов, думая, что над ним подсмеиваются, недоверчивым взглядом окинул летчиков. Но никто не улыбался. Тогда он встал со скамейки и начал громко читать:

— Твои стихи, незрелые, простые,Прочел я с радостью и гордостью отца.И, всматриваясь в дали...

В хату вошли Емельянов и Голубев. Павлик остановился на полуслове. Летчики вытянулись по стойке «смирно».

— Сидите, сидите, пожалуйста, — разрешил командир полка. Лицо Емельянова осунулось, нахмуренные брови нависли над глазами. Все знали, как он любил Карлова. А разве сами они не любили его — скромного, приветливого, мужественного.

Емельянов и Голубев сели за стол.

— Здесь, кажется, кто-то читал стихи? — Емельянов пристально оглядел каждого летчика. — Ну что же, продолжайте. Мы тоже хотим послушать.

— Это Архипову отец стихи написал, — сказал Семенюк, привыкший, не соблюдая субординации, первым вносить ясность.

От смущения щеки Архипова покрылись румянцем.

— Читайте, Архипов. Читайте смелее. Не стесняйтесь, — подбодрил летчика майор Голубев.

И вначале неуверенно, срываясь, а потом все громче и смелее зазвенел молодой голос Павлика Архипова:

— Твои стихи, незрелые, простые,Прочел я с радостью и гордостью отца.И, всматриваясь в дали голубые,Любуюсь я полетами птенца.

Пусть взмахи крыльев робки и неверны,Не так еще стремителен полет,Пройдут года — и будешь ты, наверно,Пилот-поэт или поэт-пилот.

И верю я, что с сердцем патриота,С врагом вступив в смертельную борьбу,Ты пронесешь на крыльях самолетаЛюбовь к Отчизне, ненависть к врагу.

Архипов умолк и неуверенно посмотрел на командира полка, потом на летчиков.

— Несешь на крыльях любовь к. Отчизне, ненависть к врагу, — задумчиво повторил Емельянов. — Пожалуй, короче и не скажешь, а? — повернулся он к Голубеву.

— Прекрасные слова. И стихи хорошие. Большой, видно, души человек писал их.

— А сержант Архипов сам не хуже отца сочиняет. Я читал его стихи, — не удержался Семенюк.

— Так вы отцу тоже в стихах отвечать будете? — спросил Емельянов у Архипова.

— Что же я ему отвечу? Вот уже неделя, как я на фронте, а вы меня ни разу на боевое задание не пустили, — загорячился летчик.

— Не торопитесь. До Берлина еще далеко, и на вашу долю фашистов хватит, — улыбнулся Емельянов. — Сегодня ночью наши механики закончат восстановительный ремонт двух боевых самолетов. Один из них можете считать своим. На его крыльях и понесете свою ненависть к врагу. А любовь к Родине сейчас измеряется количеством уничтоженных гитлеровцев.

— Спасибо, товарищ командир, — воскликнул Архипов.

— Ну вот, а ты, Павлик, все расстраивался. «Самолет не дают. На задание не пускают», — передразнил его Семенюк.

— А вы, Семенюк, когда в полк прибыли, помнится, тоже за командиром по пятам ходили, на задание просились. Жаловаться даже хотели, что вас в бой не пускают, — рассмеялся майор Голубев и тут же оборвал смех:

— Скажите, Дубенко, вы ведь летели позади Долаберидзе. Неужели вы не видели, что с ним произошло?

Дубенко встал.

— Товарищ майор! — проговорил он, опустив голову. — На втором заходе я его еще видел. А на третьем... Над целью стоял сплошной дым. Да еще эти два «мессершмитта» взлетали с аэродрома... Когда я вышел из атаки, Долаберидзе уже не было видно.

Летчики неотрывно смотрели на Дубенко.

— Ну что ж, бывает, — медленно произнес Емельянов. — В таком пекле, Александр Дмитриевич, — обратился он к Голубеву, — для того чтобы за всем уследить, большой боевой опыт нужен. Не всем это скоро дается. В бою с кровью прописные истины постигать приходится.

Проглядел Дубенко, а теперь вот гадай. Где Долаберидзе? Что с ним? Формально пропал без вести, а он, может быть, подвиг совершил — врезался на своем штурмовике в фашистские самолеты. — Емельянов задумался и, что-то вспомнив, покачал головой. — Разное случается в жизни. Помню, прибыл к нам в полк инженер эскадрильи. Не успел на фронт приехать, как спрыгнул по неосторожности с крыла под вращающийся винт и погиб. Послали мы его семье извещение: «На франте борьбы с немецкими захватчиками...» и так далее. Тяжело родным, а все же известно, что с человеком. Им и почет, и пенсия как семье погибшего...

А с летчиком Жевтоножко по-другому получилось. Однажды не вернулся с задания. Где он? Неизвестно. Тоже, как сейчас... никто не видел.

Сообщили, помню, его семье: вылетел на боевое задание и пропал без вести. Жене и пенсии не дали. Раз без вести — может, он в плену находится.

Через пару месяцев потеснили немцев в тех местах. Это когда Ростов освободили, помните? Сначала случайно отыскался в поле штурмовик, а потом от жителей ближнего села узнали и о судьбе Жевтоножко.

Оказывается, штурмовик был подбит зенитным снарядом. Жевтоножко сел, как говорят, «на пузо», с убранными шасси, недалеко от дороги. По ней двигались немецкие автомашины с солдатами. Два грузовика свернули с дороги и направились к самолету.

Ехали спокойно — упавший самолет был им уже не страшен. А Жевтоножко видел, как машины сами медленно вползают в сетку прицела и приближаются к перекрестию. Он нажал на кнопку оружия и прошил передний грузовик от мотора до конца кузова. Машина загорелась, стала. Из второй попрыгали на землю немцы. Рассыпались по полю и, стреляя на ходу из автоматов, начали подбираться к самолету.

Тогда Жевтоножко вылез из кабины, спрятался за бронированной обшивкой мотора и с пистолетом в руке стал ждать.

У него было всего две обоймы — по восемь патронов в каждой. Он почти в упор произвел пятнадцать выстрелов и убил еще девять гитлеровцев.