Повесть о десяти ошибках - Александр Шаров

Их было семеро.

— Шпиены… — сказал капитан. — Ползали, выведывали.

Я вновь взглянул на венгров и по их лицам понял, что они знают о своей судьбе и примирились с неизбежностью смерти.

— Шпиены! — так, что слово это прозвучало свистяще и пронзительно, повторил капитан.

— Какие же шпионы?! — сказал я. — В форме, разведчики…

— А что ж — в тыл?.. На курорты? Транспорту нет, милок. Отпустить, чтобы в спину? — не своим голосом кричал капитан, как бы нарочно себя разъяряя. — Немец вон где!..

Жужжа между стволами, в рощу вбуравливались пули. Они срезали веточки и листья, которые падали часто, как в листопад, — только по-июльски совсем зеленые. На склоне оврага разрывы поднимали столбы земли и пламени — очень бледного в летний полдень.

Я сказал, что могу отвезти венгров в тыл на полуторке.

То, что смерть охватила всю страну и весь мир и счет идет не на отдельные жизни, а на десятки и сотни тысяч, забылось. Я знал, что если венгров расстреляют, убийцей перед собственной совестью буду я.

Я что-то говорил и говорил. Сам не знаю, как у меня вырвалось, пожалуй, единственное, что могло остановить капитана:

— Директиву читал? Об обращении с военнопленными союзных с Германией стран?

Капитан обернулся ко мне и с некоторым замешательством сказал:

— До нас не доводили…

— Не доводили?! — теперь уже кричал я. — Командир бригады санкционировал? То-то же… Смотри, под приказ попадешь!

— Отставить… Вольно, — хмуро скомандовал капитан.

Мотострелки взяли автоматы «на ремень» и закурили.

Я побежал к Бурде, — к счастью, командирский танк еще стоял на прежнем месте, — доложил обстоятельства дела. Бурда написал приказ, передающий пленных в мое распоряжение «для конвоирования в разведотдел корпуса».

— Очень уж ты до-о-обрый, — сказал капитан, прочитав приказ Бурды. — Удерут, б… — и тебе же в спину.

Я положил руку на автомат.

— Очень уж ты до-о-обрый. Я бы таких добреньких… — Капитан, не закончив фразы, скомандовал мотострелкам: — К машине!

Падали и падали листья — зеленый листопад. Я вел венгров к полуторке. Они шли послушно, так что я только для порядка покрикивал:

— Шнелль!.. Шнелль!

Вспрыгнув в кузов машины, они тесной кучкой прижались к шоферской кабинке. Мимо на мотоцикле проехал капитан и за рощей свернул на шоссе к Обояни. Мимо пробежали мотострелки, вскарабкались на броню и притаились за башнями танков. Бурда скрылся в люке. Танки вырвались из рощи; видно стало, как снаряды немецких артиллеристов взрываются по следу гусениц — чуть запаздывая.

Мы ехали в тылы, ко второму эшелону штаба корпуса. Я сидел в кабине водителя и, изредка оглядываясь, видел сквозь мутное стекло лица венгров, выражавшие одну мысль: непонятная вещь война, непонятная вещь человеческая судьба.

Немцы сбросили бомбы на рощу, которую мы только что покинули, переломленные стволы деревьев легко взлетали вверх, похожие на городошные чурки. Роща исчезла — как не было; низко пробегало пламя, обгладывая почерневшую землю.

У корпусного разведотдела пришлось долго ждать, пока пленных примет штабная рота охраны.

Я чувствовал себя усталым и виноватым тоже — послали за заметками для газеты, а что я успел собрать?.. Привез семь пленных.

«Семь жизней!» — эта мера, «жизнь человеческая», больше в голову не приходила.

Я думал о том, что придется накатать большой очерк — с природой и переживаниями, чтобы заполнить полосу, запланированную для боевых заметок. На венгров я старался не смотреть. Один из пленных шагнул ко мне и на ломаном немецком языке попросил листок бумаги. Я дал ему блокнот. Минут через десять он вернул блокнот, там печатными латинскими буквами были записаны фамилии и адреса. На первой строке значилось: «Ференц Магоши, Будапешт… улица… дом… квартира…»,

Я взглянул на длинного парня, бравшего у меня блокнот, и спросил:

— Ду бист Магоши?

— Я! Я! — с радостной готовностью откликнулся венгр.

Лицо у него было длинное и костлявое, с детски сияющими глазами.

…Не помню, как я рассказал эту историю Курке — тогда, в машине, у Чешского Креста, вероятно коротко, несколькими самыми необходимыми словами.

Курка взял блокнот и, коснувшись выцветшей, почти неразличимой строки, спросил:

— Этот и есть Ференц Магоши?

— Этот и есть, — ответил я.

— Повидать бы… — задумчиво сказал Курка.

— После войны, — сказал я.

— Магоши, — вместо ответа раздельно по слогам, словно стараясь запомнить фамилию, повторил Курка.

6

Винница запомнилась как середина пути, хотя в действительности до Листопадовки было уже недалеко.

До этого города мы ехали еще по войне, в тени ее, узнавая новые и новые обличья войны. А тут впервые почувствовали равноденствие войны и мира.

Вечером мы поднялись переулками нагорной части города и остановились перед пустым, с выбитыми стеклами домом, к которому примыкал обширный сад. Мы с шофером прошли через калитку, а Курка, разбежавшись, перепрыгнул через высокий забор.

Мы очутились в царстве зеленых листьев и недозрелых плодов. Высоко в небе кружил одинокий голубь. Было тепло, ветер шелестел между деревьями. Яблоки были маленькие, казалось, они заново учатся наливаться соками и потому растут неуверенно.

Мы прошли по пустым комнатам дома. Тут были навалены горы всякого хлама. На полу валялась солома, и все пропитывал стоялый дух казармы.

В саду отыскался стожок недавно скошенной травы. Мы расстелили ее и легли, прикрывшись шинелями и положив под голову вещмешки. Между листьями виднелись звезды, будто тоже созревающие на ветках.

…Проснулся я среди ночи. В лунном свете между стволами стояли две маленькие девочки и мальчик. Они смотрели на нас, недвижимые, целиком поглощенные смотрением, как это бывает только у детей.

По ритму дыхания я почувствовал, что и Курка не спит. От взгляда детских глаз мы и проснулись одновременно. Дети смотрели и смотрели. Невдалеке нарастал невнятный шум, словно от грачиной стаи, когда она устраивается в покинутых осенью гнездах.

Дети заметили, что глаза у нас открыты, и не убежали даже, а исчезли.

Мы пошли к дому, откуда доносился этот деятельный грачиный гомон, но не успели сделать и нескольких шагов, как увидели двух женщин, идущих навстречу.

Та, что шла впереди, — повыше ростом, лет, вероятно, около пятидесяти, с коротко подстриженными седыми волосами, — была в линялой солдатской форме.

Она шла широким шагом, строго сжав губы.

Другая — круглолицая, в цветастой кофте, лет тридцати — еще издали улыбалась нам, приветливо подняв руку. Младшую, как мы вскоре узнали, звали Маша, а ту, седую, — тетя Фрося или Ефросинья Ивановна.

Маша шла немного позади, как по воинской субординации младший командир за старшим, но вся рвалась вперед — взглядом, взмахом рук. В нескольких шагах от нас, коротко и громко вздохнув, ахнув, она бросилась