Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Не нравится – не ходи сюда, купи свой магазин, – имел наглость возразить продавец.
– Ты нам вот эту «Россию» отдашь. Здесь не будет ничего русского. Ничего, что воняет русским. Геть, – приблизительно такое пообещали житомирцы и оказались правы. После их жалобы триколор сняли, а мужчину выгнали с волчьим билетом.
К началу марта Балашов обнаружил, что не заходит в лавки, где глаз распознает «сине-желтое», будь то украинский флаг или цвета крупной немецкой страховой компании, или же просто дизайн. Он перестал говорить по телефону по-русски на людях. А когда сам на улице слышал, что кто-то говорит по-русски, то сторонился таких прохожих. И это в Шарлоттенбурге, который давно прозвали Шарлоттен-градом. Хуже того, ему в звуках русского языка то и дело мерещился суржик. Телевизора, радио Игорь стал избегать, как иные русские дети боятся страшных сказок Гоффмана. Он заранее знал, что услышит, стоит ему включить экран. Для этого он достаточно долго жил в Германии, пережил и пропагандистскую кампанию после поражения Грузии в 2008-м, и «допинговые расследования» здешних борцов с русскими спортсменами, и сумасшедший налет на чемпионат мира по футболу в России. Все это было отвратительно. И, если бы не «крымнаш», не оказался бы Игорь среди приятелей Урсулы. Впрочем, русских новостей он тоже не хотел слышать. И там ложь. А что еще может быть после «крымнаш?» Вероятно, там врут про успехи армии нового Суворова или Ермолова… С Машей во время телефонных разговоров они оба, по взаимному умолчанию, о войне не говорили. Балашову мерещилось, что ее могут выгнать с ТВ, стоит ей сказать лишнее слово. Изредка он читал тексты, которые публиковала «Наша газета», из которых знал, что в Москве за слово «война» сразу бросят за решетку, а Путин помешался рассудком и теперь вернется тридцать седьмой год. Маша, в свою очередь, приблизительно то же самое опасение испытывала по поводу Игоря и даже Кате наказала не провоцировать отца. Катя-то в Москве с неимоверной и необъяснимой для матери быстротой превращалась в злую русскую патриотку. А еще Войтович-старшей хотелось, всеми силами хотелось избежать столкновения с тем фактом, что Балашов превратился в эдакого близорукого псевдотолстовца, «идейно» не принявшего «крымнаш» за насилие (господи, тогда думалось ей, это же она сама, вывезя его в Германию, учинила с ним такую перемену! Как случилось, что человек, способный понимать и любить гэбэшника и воина империи Андрея Андреича Миронова и писать об его ордене, скукожился до муравья, слушающего то, что вещало «Эхо Москвы», и читающего «Новую?»). Нет, в толстовца – еще бы полбеды. Это еще было терпимо. Да, ссорились, спорили после майдана и Крыма, да, еще вместе тогда переживали за сожженных в Одессе[74]. Она помнила, как потрясла Балашова одесская беда и полное молчание о ней в Германии. Тогда Войтовичи еще могли быть Балашовыми. А потом становилось все хуже и хуже. Постепенно, постепенно они отплыли друг от друга, и теперь ее Балашочек – в стане врага, настоящего, алчущего крови и уже рванувшегося на ее сладковатый запах. Вот с таким фактом не хотела соотнестись Маша. С частью души, которая ноет как погибший, сгнивший, но неудаленный зуб. Не касайся его языком, не касайся…
7 марта (Игорь запомнил дату) объявился Кальтенберг. Он позвонил сам, не через секретаря и не через Кайу. Позвонил, проявил заботу, поинтересовался, как устроился в столице классик, обеспечен ли он техникой – монитор, клавиатура, принтер. Услышав, что все в порядке, назначил встречу. Он примет классика в ресторане австрийской кухни на Кудаме. Уточнил, ест ли классик мясо и как он относится к настоящему гуляшу. «Вот и славно, очень славно. Там лучший гуляш во всем Берлине. Не опаздывайте, у меня ровно полчаса». – «Я буду вовремя». – «Кстати, вы любите эту песню?» – «Какую эту?» – «Понимаешь, это странно, очень странно…» – «Любил». – «А я люблю. Очень. Было хорошее и в то время». И, как писали раньше, повесил трубку.
Балашов в положенный час был в ресторане. Кальтенберга там не оказалось.
– Вас ждут? – официантка в белой манишке и в черной юбке была приветлива и далека как Венера. У нее крупные немецкие икры, отметил Балашов и вспомнил Урсулу. Все это время в Берлине память избегала госпожи Грюн.
– Ждут. Или я жду. Человек опаздывает. Он не немец, – зачем-то добавил Игорь. Официантка кивнула с пониманием. Проводила к свободному столу:
– Подождите здесь, я принесу меню. Может быть, что-то сразу предложить?
– Дайте обстлера. Есть обстлер? Или «Вильямса». Есть?
Берлинская Венера удивилась. Конечно есть. Только определитесь.
– «Вильямса», – назначил он. Ему захотелось водки, но почему-то заказать стопку он постеснялся.
– Оливки? Так легче ждать.
– Часто здесь ждут?
– Всегда кто-то кого-то ждет. Даже когда никто не опаздывает.
Балашов всмотрелся в лицо, обнаружил в нем славянские черты. Широкие скулы, в чуть раскосом глазу – Азия.
– У вас здесь Ремарк не выпивал абсента?
– Проверяете? Да, я с востока, из Магдебурга. Кто такие три товарища, я читала. А вы – русский. Не смущайтесь, я сразу услышала по речи. Здесь еще не все помешались на Украине. Вы, главное, сами не потеряйтесь.
С этими словами, произнесенными по-русски – «сами нйе потьер-яйтесс», – берлинская Венера отплыла от столика и оставила посетителя в глубокой неопределенности. Где он-то сам?
Кальтенберг не появился. Телефон секретаря был выключен, а звонить Кайе и самому олигарху Игорь не стал из особого чувства, которое он сам гордостью не назвал бы. Проявилась «самость». Это как так вышло, что немка говорит по-русски, а он шифровался не один день? Так он сидел, сидел, уговорил полбутылки грушевки под крупные греческие маслины, за что выложил рыжую купюру, не стал брать сдачу и трезвым ушел. Обрадовался, что счет принесла другая официантка. Оказавшись в апартаментах, снятых ему олигархом, он улегся на диван, включил немецкий музыкальный канал с дрыгающимися голыми мулатками, негритянками, кореянками и белыми девицами и уснул злым и голодным.
Кайа позвонила поутру. Не извиняясь за вчерашнее, она предложила прийти в то же место, только на завтрак. И Балашов пошел. На Берлин за ночь налетела снежная туча, которая поутру разродилась сухим снегом. Для Кельна такой снег – редкость, тем паче – в марте. В Кельне в марте зацветает вишня. Балашов продрог, пока топал по Кудаму от станции метро. К тому же он опоздал.
– Теперь вас ждут, мосье, – встретила его
