Повесть о десяти ошибках - Александр Шаров

Слева сквозь пролом в ветхом заборе виднелся выгон — мокрый, весь в лужах, и за ним близко лес. Справа тянулась дорога и дальше — река.

Из тумана выскользнула и ушла в залив моторная лодка. Катре ходила по двору то с подойником, то с кормом для кур. Из луж на выгоне выглядывали травинки с почерневшими концами.

От леса к заливу летели птицы, и Карвялису показалось, что это та же самая стая следит за ним с самого Чугуногорска, выглядывает с высоты сотнями глаз: и птицы устали уже, да и он тоже устал.

Из-под сарая показался красновато-желтый зверь и рванулся к забору. Голубка бросилась вслед.

— Лиса, — сказала хозяйка, проходя мимо. — Повадилась… Ты бы пристрелил — кур давит. — Помолчала и спросила: — В поселок?

— Да.

— Председатель в первом дому… Приходи обедать…

Он собирался расплатиться и уйти. С самой первой минуты он знал, что надо уйти отсюда, да вот — все медлил.

…Председатель прошел с ним в сарай на берегу реки, прислонился к стене и молча стоял, заложив руки за спину, пока Карвялис осматривал один за другим моторы «Москва», закрепленные вдоль стены в стойках.

Через час председатель уселся на доски, закурил; ему он не предложил сигареты.

«Жмот», — подумал Карвялис.

Три мотора были в относительном порядке, другие два плохо смазаны, поржавели.

После полудня председатель исчез, вернулся часа через полтора, вытирая седоватые сальные усы.

«Какой жмот, — почти с уважением подумал Карвялис. — И пожрать не позвал».

Захотелось было оставить на верстаке разобранный мотор, и поминай как звали. Но он знал, что не уйдет.

Часа через три председатель вытащил из брезентового портфеля сало, ржаной хлеб, яйца, соль в тряпочке; расстелил в уголке верстака газету и положил на нее припасы.

— А так бы не накормил? Если бы не сошлись? — спросил Карвялис.

Вместо ответа председатель достал из портфеля початую поллитровку, заткнутую пробкой, и пластмассовые стаканчики.

Выпили и принялись за еду. Сало отдавало рыбой, но он был голоден и сразу перестал замечать неприятный привкус.

— Где квартировать будешь? — спросил председатель.

— На хуторе.

— Можно у меня.

«Ну нет. У тебя в дождь воды не допросишься». Вслух Карвялис сказал только:

— А Катре чем плоха?

— Баба как баба… Муж ушел пять лет назад. И от нее и из рыбхоза даже. Славный был рыбак… И Мартинускас, учитель, ушел. — Председатель заткнул бутылку пробкой.

Четыре дня Карвялис работал с рассвета до темноты: по утрам ремонтировал моторы, а после обеда объезжал с председателем на лодке тони и нерестилища.

Открытая вода чередовалась с заросшими камышом мелями, большими и малыми. К вечеру камыши словно разрастались, заслоняли горизонт, как в лесу. Когда лодку выносило на простор, Карвялис сбавлял ход.

Слева залив прочеркивала волнистая линия косы; если подплыть ближе, открывались дюны, одновременно тяжелые и зыбкие, постоянно меняющие очертания.

Когда моторка проходила мимо орнитологической станции, Карвялису казалось, что он видит Лиду на окруженной металлическими перильцами площадке башни.

На хутор он возвращался поздно, усталый и грязный. От него теперь тоже пахло рыбой, как от всего тут — воды, сала, лодки, прибрежного песка. Карвялис еще и еще раз намыливался, пытаясь смыть этот сырой, скользкий запах.

«Соленым судаком и к Лиде идти совестно», — думал он.

Пока он мылся и ел, хозяйка стояла рядом, в неизменном своем кожушке и выглядывающем из-под него полотняном платье, красиво расшитом красной шерстью.

Ему это не нравилось. Как-то он досадливо сказал:

— Села бы как человек…

— Я поужинала.

Почти сознательно желая ее обидеть больнее, он продолжал:

— Председатель говорит, сбежал от тебя муженек, и еще этот… Мартинускас. Или ты ведьма?

— От ведьмы не уходят. Заколдует, заворожит, не заметишь, как и жизнь минует… А ты почему к нам?.. Тоже бросил кого?

— Я так.

Она отрицательно качнула головой:

— Из города так не приезжают.

5

Он прошел полпути от хутора до поселка и вдруг повернул обратно; еще раз вымылся, побрился и переоделся в городской костюм.

Катре несколько раз выходила из дому, но сразу возвращалась — останавливалась поодаль и глядела на него.

— Колдуешь? — сердито спросил он, открывая дверь.

— Не бойся, у меня не получается.

На дворе он снял ошейник с Голубки, свистнул собаку и пошел береговой тропинкой к орнитологической станции.

Услышал частое дыхание, обернулся и увидел Катре, спросил:

— Ты-то чего?

— Молоко. — Она приподняла тяжелый бидон.

Он пропустил ее вперед, подождал, пока она скроется за деревьями, и только тогда продолжал путь.

Никого не встретив, Карвялис миновал сети для птиц — огромные, с входным отверстием в два, а может быть, и в три человеческих роста, обогнул станцию и уверенно, будто много раз бывал тут, толкнул дверь.

Прихожая была завалена рваными картонными коробками, оберточной бумагой, соломенными жгутами. Собака зарывалась в темный угол, прокладывая дорогу острой мордой и отбрасывая задними ногами бумажный хлам.

«Крысу почуяла», — подумал Карвялис и нетерпеливо окликнул:

— Голубка!

Собака с тем же остервенением врывалась в мусор; из глубины донеслось ее повизгивание.

Карвялис поднялся по крутой металлической лестнице и на верхней площадке башни увидел Лиду. Она стояла у перилец, в свитере, обтягивающем ее тонкую ладную фигурку, с полевым биноклем и глядела вперед, в серое небо. По временам записывая что-то в толстой тетради, Лида как бы диктовала сама себе вполголоса:

— Малиновки — десять — пятнадцать. Ласточки — двадцать — двадцать пять. Овсянки…

Он смотрел в том же направлении, что и она, — на север, но видел только быстрые облачка, чуть более плотные, чем окружающее их небо, и серые точки, величиной в булавочную головку, летящие к заливу.

— Чибисы — десять. Ласточки… — то по-литовски, то по-русски сама себе диктовала Лида.

Он не встречался с ней десять дней, а до встречи в Вильнюсе не видел никогда, даже не догадывался, что такие есть на свете; но и там, в Вильнюсе, и здесь его сразу охватило почти болезненное чувство удивления.

Будто его перенесло в другой мир: забавный, чудной — он не мог найти нужного слова.

Мир, где все иначе, птицы ближе, и важным оказывается то, чего обычно не замечаешь.

— Как ты их считаешь? — спросил он.

— Смотрю, — отозвалась Лида.

У него немного кружилась голова — от высоты или оттого, что он не все понимал, оттого, что его как бы зашвырнуло куда-то. На душе не было радости от встречи с Лидой, а ведь он так много думал о ней.

— Зяблики, — сказала Лида. — И синицы за зябликами. Эти еще вернутся; говорят же