Девочка с глазами старухи - Гектор Шульц

Борька потрясенно вытер кровь с лица и, подняв глаза, невидяще посмотрел на Гота. Однако комендант стрелять не стал. Он подошел к мальчишке почти вплотную и, склонив голову, посмотрел ему в глаза. Но Борька нашел в себе силы и, издевательски улыбнувшись, разорвал рубаху, обнажив грудь. Впалую, бледную, всю в синяках.

– Ты тоже жаждешь смерти, – тихо произнес Гот. Борька не ответил. Только снова улыбнулся. Он не дрогнул, когда ствол пистолета коснулся кожи. Наоборот, в глазах мальчишки блеснул довольный огонек. – Какой знакомый взгляд. Ненависть и… надежда. Верно ты думаешь, что попадешь в Рай, если умрешь. Так, мальчик? Мученик, твердо смотрящий в глаза смерти.

Комендант неожиданно рассмеялся, заставив Борьку нахмуриться. Готу было плевать, понимает ли его мальчишка или нет. Он просто упивался каждым словом, зная, что поймут остальные заключенные.

– Мученики заслуживают Рай, – Гот ткнул носком сапога тело одного из беглецов. – Но они умерли быстро и без мучений. Какие это мученики? Но я добр, мальчик. Я дам тебе возможность заслужить. Мейер!

– Да, господин комендант.

– Веревку.

Борьку повесили на воротах. Его худенькое тело слабо покачивалось на холодном ветру, а в стеклянных глазах застыло удивление. Гот заставил остальных заключенных стоять и смотреть, как вешают мальчишку. Он заставил всех смотреть, как капо загружают в телегу тела расстрелянных и беглецов.

– Надеюсь, урок усвоен, – задумчиво обронил комендант. Но смотрел он почему-то на меня. А я не могла отвести взгляд от Борьки, который висел в петле на входе в лагерь. Над телом мальчишки чернела циничная надпись. «Рай нужно заслужить».

– Ты все еще думаешь, что я жесток, девочка? – спросил меня вечером Гот. Он, как обычно, сидел во главе пустого стола, рядом пепельница и бокал с коньяком. В глазах хмельная торжественность, а язык уже начинает своевольничать. Комендант вздохнул, не услышав ответа. Он и так знал, каким он будет. – Ты так думаешь. Веришь в это. Хотя мальчишке была дарована легкая казнь. Подумаешь, удавили на веревке. Зато теперь он мученик, которым так отчаянно хотел стать. Есть только одна проблема. О нем уже забыли, девочка. Он – всего лишь грозное предостережение остальным, кто вздумает бежать. Окоченевший труп, смотрящий пустыми глазами в небо. Как тысячи до него. Только те упокоились в пылающем жерле, а этот висит над воротами. И он будет висеть, девочка. Пока остальные не поймут.

– Они не поймут, господин комендант, – тихо ответила я. Гот уловил злость в моем голосе и поморщился.

– Значит я буду вешать до тех пор, пока не поймут.

– Даже такая смерть для них – свобода, господин комендант.

– Знаю, – отмахнулся он, опрокинув бокал. Размазав остатки коньяка по столу рукавом, он протянул бокал мне и приказал. – Налей. Ты тоже жаждешь свободы, да?

– Да, господин комендант, – ответила я. За год я поняла, когда можно дерзить, а когда стоит молчать.

– И ты знаешь, что не получишь её.

– Да, господин комендант, – кивнула я. – Пока надежда горит в моих глазах.

– Я видел многое, – задумчиво протянул он. Затем, неловко закурив, продолжил. – Видел, как немецкие солдаты блевали от вида собственных друзей, которых размазало по стене танковым снарядом. Видел, как они смотрели в пустоту, когда бой оканчивался. Видел, как они ломались. Но ты… Ты до сих пор сопротивляешься, девочка. Почему? Ты думаешь, что сильнее немецких солдат? Что еврейские отродья, которых ты каждый день отводишь в газовые камеры, превратились для тебя в обыденность? Впрочем, не отвечай. Я и так знаю ответ. Более того. Я видел его. Однажды мы окружили дом, в котором засели русские. Их было человек десять, но они держали этот дом целый месяц. Отстреливались, ругались, теряли своих… но так и не уступили ни кусочка земли, на которой стояли. Три сотни немцев не могли выбить этих дикарей из дома на протяжении месяца. А потом у них попросту кончились припасы. И, нет, девочка. Они не сдались, как мог бы подумать любой. Они пошли на нас с голыми руками. Их всех покосил пулемет. Как стальная коса, что проходится безжалостно по сорнякам. Они предпочли умереть свободными за этот кусок земли и камня, который потом еще несколько раз переходил из рук в руки. Это ваша природная упертость. Ваша надежда… Я увидел её в глазах того мальчишки и убил его. Потому что знал, что он все равно побежит снова. Его не остановит расстрелянный барак, его не остановят зубы овчарки, его остановит только смерть. И тогда он успокоится, получив долгожданную свободу. О ней ты мечтаешь, ведь так? Молчи. Я знаю, что это так. Убив себя, ты признаешься в собственной слабости. Не попробуешь эту свободу на вкус. Но ты не получишь свободу. Даже если нам суждено покинуть лагерь, я заберу тебя с собой, девочка. В Германию… или Ад. Все едино, на самом деле. Но я увижу, как гаснут твои глаза. Увижу, как умрет в них надежда.

Я промолчала, разглядывая узор ковра. Но Готу не нужны были ответы. Он и так сказал слишком много.

Вернувшись в барак, я забралась на свое место и, закутавшись в пиджак, закрыла глаза. Но сон, обычно сразу же меня сражавший, почему-то не спешил приходить. Я слышала голодный писк крыс под досками пола. Слышала влажный кашель Ханны и тихий, успокаивающий голос Златки. Чувствовала кислый запах пота, намертво въевшийся в нары, в стены и в одежду заключенных. Чувствовала холод, медленно подбирающийся к моему сердцу.

Потрескивала в уголке печка, возле которой грелись женщины. Они тянули к робкому огню натруженные, мозолистые руки, стремясь хоть немного вобрать внутрь себя тепло. В их усталых глазах не горела надежда. Только обреченность и смирение. Они жили одним днем. Одним днем они умирали.

– Скоро каждый пройдет по дороге смерти…

До меня донесся тихий голос Фаи. На нее давно никто не обращал внимания, как и на её безумные слова. Только Марийка по привычке нахмурилась и запустила в женщину камешком.

– Опять ты про ужасы свои, – проворчала она. Ханна хрипло рассмеялась, а потом закашлялась. – И так тошно. Молчала бы.

– И ты пройдешь, – не унималась Фая, указывая костлявым пальцем на Марийку. – И ты…

– Я и так одной ногой в могиле, – поморщилась Ханна и снова закашлялась. – Не воздух тут отравлен. Души отравлены.

– Могила ваша будет жаркой. Согреет она ваши кости, – рассмеялась Фая. Её глаза блестели во мраке барака непривычно ярко.

– Чего еще ждать от неё, как не ужасов на ночь, – вздохнула Марийка, посмотрев на меня. – Но слушать не надо,