Иван Чигринов - Свои и чужие

С приближением морозов придётся кое-кому расстаться с телушками…» — «А почему к морозам? — спросил Зазыба. — Почему не теперь?» — «А ты сам у Адольфа спроси. Ты ведь тоже начальство в деревне». — «Какое там начальство!… Разве ж кому теперь втиснуться между тобой и Романом Семочкиным? Нет, я уже своё отходил в начальстве». — «Ну, а я в этом не виноват, — серьёзно, не обращая внимания на Зазыбове притворство, развёл руками Браво-Животовский. — Надо было самому свой интерес блюсти, был бы в деревне не уполномоченным по земле, а полным старостой». — «А может, что по земле, дак и лучше, — прикидывался дальше Зазыба. — Не будет после великих хлопот. Ну, свои пожурят трохи, да и… Кому-то за землёй тоже надо приглядывать». Браво-Животовский после этих Зазыбовых слов даже захохотал: «Бросал бы ты, Зазыба, свои фокусы. Все не веришь, что большевикам, как немцы говорят, капут? Или вид делаешь, что не веришь? На вот, читай!» — сказал и тут же достал из внутреннего кармана тёплого пальто на овчине потёртую газету, которая от частого разворачивания да передачи из рук в руки имела уже ветхий вид. Это была «Правда». Зазыба вспомнил, как обманулся однажды в Бабиновичах, приняв за настоящую «Правду» фашистскую подделку, которая печаталась где-то в Прибалтике, в Риге, что ли, поэтому теперь развернул эту на полную ширину, благо не было ветра на улице, всмотрелся во все странички. Эта была настоящая, выпущенная в Москве. Несмотря на потрёпанный вид, число выхода в свет значилось на ней совсем недавнее: 22 октября. Зазыбе довольно было убедиться, что в руках его не подделка немецкая, как глаза сразу нашли то, из-за чего Браво-Животовский собственно и решился показать газету, — «Постановление Государственного Совета Обороны», в котором говорилось: «Оборона столицы на рубеже, который находится в 100—120 километрах от Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии Жукову… С целью тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, которые обороняют Москву, а также с целью предупреждения подрывной деятельности… Государственный Комитет Обороны постановил: 1) ввести с 20 октября 1941 года в городе Москве и в районах, прилегающих к городу, осадное положение». Значит, чёрные стрелы на немецких картах, которые до сих пор приводилось видеть веремейковцам, в том числе и Зазыбе, недаром доходили с северного направления до самого Солнечногорска. От железнодорожной станции Крюково которую немцы тоже нанесли на карты, до Ленинградского вокзала столицы оставалось всего сорок километров…

«Ну что ж, — после некоторого замешательства сказал Зазыба, — дело нехитрое: до Москвы доходил!… А после оказывалось, что этого недостаточно. Слыхал же небось, люди издавна говорят — как аукнется, так и откликнется?» — «А, — со злой обидой отвернулся, чтобы уйти от него, Браво-Животовский, — тебе хоть кол на голове тёши!…»

Тем временем с самообороной в Веремейках получался один смех.

Поскольку на деревню из полутораста дворов по немецким меркам полагалось не меньше пяти полицейских — из расчёта один полицейский па тридцать дворов, — то Браво-Животовскому было нетрудно добиться в Бабиновичах добавочного оружия. Правда, немцы не очень-то расщедрились. На веремейковскую самооборону Гуфельд приказал выдать под ответственность Браво-Животовского ещё одну бельгийскую винтовку и к ней полтора десятка патронов, как говаривал Микита Драница, с широкими заднюшками. Носили винтовки по очереди — кому выпадало сторожить па деревне, тот и общую винтовку себе на это время брал. Первому пришлось ходить ночью с винтовкой Ивану Падерину. «Ничего, — сказал он назавтра мужикам, — жить можно. Аккурат при старом режиме. Хочешь — ходи себе по улице, а хочешь — к жёнке подавайся. Никому до тебя дела нет и никто тебя не видит». Второму выпало сторожить деревню Силке Хрупчику. Тот тоже своё отношение высказал: «Дело нехитрое, только бы тебя никто не цеплял». И когда наконец очередь дошла до Микиты Драницы и тот утром сдавал винтовку следующему по очереди, то выяснилось вдруг, что она для стрельбы уже не пригодна: в патроннике кто-то просверлил дырку. Браво-Животовский сразу же кинулся по дворам: кто испортил оружие? Но мужики, которые уже отбыли свою очередь, посторожили деревню с винтовкой, только разводили руками: мол, тут не просто гвоздь, а дрель нужна, да и соседу отдал её справной, пускай подтвердит.

И правда, в следующем дворе хозяин, как и полагалось, охотно подтверждал — ага, брал винтовку целой и отдавал не повреждённой.

Наконец цепочка привела Браво-Животовского к последнему веремейковскому двору — снова к Миките Дранице. Пришлось полицаю взять приятеля за жабры. А тот, как и все остальные, кто имел отношение к оружию, — знать ничего не знаю и ведать не ведаю. А в своё оправдание довод привёл: «Не могли же они, как там его, наши мужики, залепить эту дырку, чтобы я не увидел». — «Может, ты пьяный был?» — спрашивал Браво-Животовский. «А при чем, как там его, это? — не иначе, надеясь на друга, таращил свои наивные глазки Драница. — Смог же я эту дырку заметить сегодня, так почему не смог вчера, ежели бы она была?» — «Значит, кто-то просверлил патронник ночью, когда винтовка находилась у тебя. Признайся, где ты был, что делал, чем занимался?» — «А нигде, как там его, и ничем! — с той же наивностью упирался Драница. Наконец сознался: — Ну, выпил вечером трохи. Ходил-ходил в темени по улице, как там его, после и заглянул на огонёк к Василевичевой Ульке». — «Какой там ещё огонёк? Какая Василевичева Улька?» — «Ну известно, какой, как там его, огонёк, известно, наша веремейковская Улька. Гнала в Корнеевом овине вчера самогон, говорила, будто за старые долги. Ну, я и хлебнул тама ажно два ковша, как там его, прямо ещё тёплой, а закусить нечем было. Известно, баба. Если бы мужик, как там его, самогон этот гнал, так и закусь при себе держал бы. А то одна цыбулина. Ну, я и с копыт долой, видать, сразу ударило». — «Где, у Ульки?» — «Не, по дороге к дому, как там его. А проснулся наутро, дак винтовка рядом со мной лежала. Это я помню. Как там его, с чего ты взъелся? Раз нельзя будет теперя стрелять из неё, этой винтовки вашей, дак бери себе все наши патроны и охоться на кого хочешь, вон намедни, сдаётся, кабаны приходили под самые Подлипки».

Как говорится, с дураком дальше порога не уедешь.

Браво-Животовский брезгливо поморщился на Микитов совет, передразнил: «Кабаны, кабаны, как там его! Откуда там кабанам взяться?» — «А почему бы и нет? Лоси откуда-то пришли же, как там его?»

Видя, что Драницу мало трогает загадочная история с винтовкой, Браво-Животовский решил припугнуть деревенского недотёпу: «Ты глупостей не городи, Микита, — сказал он уже без крика, но строго. — Раз допустил провинность, готовься отвечать. Придётся отвести тебя в волость да посадить там в холодную. Будет тебе тогда жарко. Сразу протрезвеешь». —«А я и так не пьяный. Только как ты меня поведёшь?» — «А на верёвке!» — «Ну, ты очень-то не пугай, как там его!» — «Я не пугаю, а в Бабиновичи все равно отведу». — «Ну и веди, раз так! Только мужики, как там его, не могли сделать в железе такую дырку. Это ж просверлено. А сверло, как там его, было в деревне только у Василя Шандабылы». — «У Василя?» — «Дак Василь же на фронте». — «Добра, проверим!»

Ничего не оставалось, как отправиться на Шандабылов двор. «Где Василёва дрель?» — спросил полицейский Шандабылову жёнку, которая выбирала последнюю картошку в огороде за хатой. «Дак где ей быть, как не дома», — охотно ответила женщина и, отирая на ходу руки о посконную юбку, повела Браво-Животовского в кладовку.

Оказалось, Шандабылов инструмент лежал дома и от бездействия, если можно так выразиться, почернел. Но дрель никто из дома не брал, а тем более не пользовался, иначе это легко можно было бы теперь определить. Значит, в Веремейках ещё у кого-то был такой инструмент. Конечно, подозрение в первую очередь пало на Андрея Марухина. «Неужто пленный? — спохватился Браво-Животовский. — Ну и примак! И как это я не подумал сразу?» Но напрасно полицейский потирал руки: новый веремейковский коваль наотрез отверг обвинение, предложив Браво-Животовскому сделать в кузне и в доме Хохловых, где он жил, повальный обыск. «Это же особый инструмент, дрель, его в кузне не сработаешь, — пожимал он плечами, наблюдая, как Браво-Животовский переворачивает все вверх дном. — Да и как можно было вообще просверлить дырку в патроннике, если винтовка находилась все время при Дранице?»

Сильно желая докопаться до правды, Браво-Животовский снова подступился к своему приятелю. Но и теперь Микита клялся и божился, что даже в пьяном виде он как надлежит хранил оружие. «Ты вот что, — посоветовал Браво-Животовскому Роман Семочкин, — ты, Антон, покуда не говори про винтовку коменданту, а то неведомо ещё, как оно обернётся для самого тебя. Это ж не шуточки, это ж явная диверсия!»

Пришлось Браво-Животовскому запастись мстительным терпением. Зазыба от души посмеялся про себя над чьей-то хитрой проделкой: «Ишь, ты!…» Ну, а все остальные мужики в Веремейках открыто за животы хватались. «А главное, — не таясь скалили они друг перед другом зубы, — что толку теперь с той самообороны, ежели не из чего стрелять?» Так и решили без общего деревенского схода, но дружно, не надо считаться, записаны они в самооборону или нет, а караулить Веремейки обязан каждый, раз уж нельзя без этого обойтись. С того дня бельгийская винтовка, словно старец перехожий, и путешествовала, не минуя ни одного двора, из конца в конец Веремеек.