Песня синих морей (Роман-легенда) - Константин Игнатьевич Кудиевский

паруса все равно набиты, наполнены и неудержимо влекут вперед. «Черноморка» с честью выдержала трудное испытание. Она несомненно могла потягаться с лучшими парусниками Черноморья, даже со знаменитой «Обгоняющей ветер», молва о которой до сих пор жила па побережье.

Теперь можно было испробовать ее и на полных — попутных — ветрах. Повеселевший шкипер скомандовал к повороту, и матросы бросились к шкотам — снастям, которыми управляются паруса. Поворот удался блестяще. Шхуна лишь на миг оцепенела, пересекая линию ветра, и тотчас же забрала его с другого борта. Увалившись под ветер, она накренились под его тяжестью и уже не смогла распрямиться. Так, накренившись, и пошла, обгоняя попутные волны.

— Ты гостья, — сказал Елене шкипер, — выбирай, куда идти.

— На вест-тень-зюйд, — не задумываясь, ответила женщина, Она произнесла это так уверенно, что шкипер от неожиданности опешил. Но тут же оправился и отчеканил:

— Есть вест тень-зюйд!

Тени парусов скользили по воде. Они догоняли медлительные волны, и те, отставая, шелестели сердито и холодно. В промежутках волн, в тишине, было слышно, казалось, как раздвигают кливера неподатливый, перегретый воздух летнего дня.

— На румбе! — откликнулся шкипер Елене.

— Что это значит? — спросила она у Кольки.

— Это значит, что мы идем курсом вест-тень-зюйд.

Они стояли на самом носу корабля, там, где сходятся и смыкаются оба борта. Море неслось навстречу. Оно раскрывалось вблизи голубыми пластами воды, уходящими в глубину. Эти пласты стремительно исчезали под форштевнем. Шхуна шла с креном на правый борт, и потому с одной стороны ее, у правой скулы, вода клокотала буйно и шумно. Слева же, вспоротая острым форштевнем, она повисала зеркальным козырьком, в котором дробилось на множество радуг солнце.

А рядом с Еленой и Колькой, над их головами, летели белые полумесяцы кливеров. Они были изогнуты хищно и косо, как плавники акул.

Колька взял ладони женщины, сложил их в пригоршню. Широким и щедрым жестом зачерпнул обеими руками внутри паруса и протянул Елене:

— Держите!

— Что это? — не поняла она.

— Попутный ветер нашей дороги. Дороги, на которой все люди должны быть счастливы.

Потом они спустились в кубрик, и Колька показал свою койку.

— Здесь я тебе и приснилась тогда? — спросила Елена. И, словно напоминая, о чем речь, с какой-то грудной, затаенной радостью добавила: — Сильно и дерзостно!

— Здесь! — улыбнулся Колька.

Женщина с любопытством рассматривала переборку с приколотыми картинками, вырезанными из журналов, подволок со стеклянным люком, сквозь который просматривались отвесные громады парусов.

— А что это шумит? — прислушалась она.

— Вода за бортом. Койка ведь вровень с нею.

— Значит, когда-нибудь в бурную ночь, приложив ухо к борту, ты услышишь Песню синих морей?

Колька отрицательно покачал головой:

— Мы услышим ее только вдвоем.

Когда они снова поднялись наверх, солнце и паруса ослепили их. Ветер усиливался. Крутые волны все чаще разбивались о шхуну, швыряя в паруса брызги и пену. Паруса вздрагивали и гудели. Вместе с ветром и влагой в них набивался запах далеких штормов.

Колька сменил у штурвала шкипера и повел «Черноморку» к берегу. Он пристально следил за картушкой компаса, за парусами, лишь изредка поглядывая на палубу. Там, окруженная моряками, стояла Елена. Но теперь в ней не было ни прежней радости, ни возбужденности. Женщина казалась притихшей, ушедшей в себя. «Уж не обидел ли ее кто-нибудь? — с тревогой подумал Колька. — Или плавание воскресило воспоминания, навеяв невольную грусть? Ведь моря рождают раздумья точно так же, как и бегущие облака…»

В Стожарск возвратились под вечер. Елена устало поблагодарила шкипера, и тот, внезапно растрогавшись, промолвил:

— Тебе спасибо, дочка… Окрестила наши паруса, удачу принесла. — И позже, когда женщина уже поднималась по наклонной сходне на высокий причал, крикнул вдогонку: — Якову Ивановичу кланяйся, Анне Сергеевне!

Колька пошел проводить Елену до конца причала. Она шагала осторожно, даже неловко, не умея после нескольких часов плавания приноровиться сразу к устойчивой неподвижности под ногами.

— Ты красивый, Колька, — произнесла она задумчиво. — Это — от моря… Знаешь, у каждого человека есть свой фон. Один красив в поле, среди хлебов, другой — у станка, третий — на дороге. Иволгин, наверное, очень красив в бою. А ты — в море… Это потому, что главная красота человека — в его призвании, верно?

— Не знаю, — пожал плечами Колька. — Вы красивы везде.

С палубы шхуны его сердито звал боцман: укладывать паруса.

— Мы увидимся сегодня? — спросил он с надеждой. И впервые Колькины слова смутили женщину, заставили покраснеть. Может быть, в этот день Елена впервые по-настоящему ощутила, что ее встреча с вихрастым матросом из Стожарска — не шутка, что эта встреча заполнила все ее существо и прочно вошла в жизнь.

— Ты хочешь меня видеть? — обронила она шепотом.

— Да. Каждую минуту. Всегда.

Женщина стояла в нерешительности. Она впервые боялась свидания с Колькой: боялась себя, своего сердца, своего слишком долгого одиночества. И в то же время уже почти твердо знала, что все равно придет, не может не прийти. Она вдруг поняла, что любит этого моряка, почти мальчишку.

— Я приду, — сказала Елена медленно. — К тебе…

Встретились, когда стемнело. Тропинкой, что вилась от окраинных улочек, побрели к Раскопанке. Елена пытливо и как-то удивленно поглядывала на Кольку, точно старалась понять, что же в этом парне влечет ее. Но разве возможно догадаться? И женщина, в конце концов, рассмеялась.

— Что вы? — встрепенулся Колька.

— Перестала задумываться, — промолвила она, — и все мои страхи сразу исчезли… Знаешь, как бывает в грозу. Ждешь ее со страхом, боишься вихрей и черных туч. А потом хлестнут молнии, свалится на тебя лавина воды — и вдруг станет совсем не страшно, даже весело. И уже сама идешь навстречу ливню и грому. — Колька ничего не понял, и Елена снова рассмеялась. — Гром ты мой негромкий, — сказала нежно.

Не слова ее, а голос и нежность обожгли Кольку. И первое, что почувствовал он в себе, — это ощущение ничем не ограниченного равенства с Еленой. Не было, не существовало отныне объемной разницы пережитого каждым, не было грустного прошлого женщины, ее недевичьей, зрелой тоски, не было того, — скорее душевного, нежели возрастного, — старшинства Елены, которое отгораживало ее до сих пор от Кольки. Она казалась ему сейчас такой нее земной и понятной, как стожарские девушки, подругой и сверстницей, с которой суждено разделить поровну радости первой любви; и точно так же сам он виделся сейчас женщине надежным и зрелым мужчиной: ее сверстником и ее другом… Они не знали, что любовь сама создает равенство. Да и зачем им было об этом знать? Раздумья и поиски истин в любви еще