Анатолий Сульянов - Расколотое небо

Лида вышла не скоро — на востоке полоска стала шире и приобрела розовато-голубые оттенки. Лида молча взяла мужа под руку, и они направились домой.

— Успокоила?

— Да. К счастью, письма ей он не показал.

4

На стоянку Геннадий и Анатолий пришли раньше обычного — решили проверить, как идет подготовка к тренажу. Муромян с Борткевичем расчехляли самолет. Летчики поздоровались, помогли свернуть огромные выгоревшие чехлы.

На дороге показались спецавтомашины. Если вчера Геннадию пришлось «выбивать» каждый автомобиль, то сегодня, после вмешательства Горегляда и Северина, вся заявка батальоном обеспечения выполнялась полностью.

В свежем утреннем воздухе послышался глухой рокот прогреваемого мотора: экипаж готовил вертолет. Васеев снова благодарно вспомнил командира и замполита. Ведь заняты по горло, а вот смогли же выкроить время. Только бы не капризничали прицел и вооружение.

Ему очень хотелось, чтобы сегодня все прошло без сучка и задоринки.

Позже всех на стоянке появился старший лейтенант Мажуга. Он подозвал к себе механиков, что-то объяснил им, вяло показывая на пальцах, и, закурив, уселся на самолетные чехлы.

Механики разошлись. Вскоре появился Миша Борткевич, держа в руках продолговатый цилиндр. Осторожно положил его на чехол. Подошел и другой механик.

— Помогите, товарищ старший лейтенант! — попросил Борткевич Мажугу, когда они вдвоем начали прилаживать серебристый цилиндр — имитатор ракеты — под плоскостью.

Мажуга словно не слышал просьбы и продолжал курить, уставившись покрасневшими глазами в одну точку.

— Ладно, сами справимся! — удрученно проговорил Борткевич, видя, как техника разморило утреннее солнце.

Оба механика старались подстыковать учебную ракету, приставляя ее к несущей балке, но что-то у них не ладилось. Согнувшись, они снова и снова двигали цилиндр вдоль балки, но зацепа не происходило.

Анатолий первым заметил бесплодные старания механиков и подошел к дремавшему Мажуге.

— Товарищ Мажуга, — строго произнес он, — механики не могут подвесить имитатор. Помогите им.

Мажуга вяло поднялся, протер глаза и, увидев Анатолия, снова уселся на брезент.

— Вы слышали? — спросил летчик.

— Слышал, слышал, — отмахнулся Мажуга. — А тебе больше всех надо?

— Не мне, а всем надо — тренаж задержится!

— Иди, Сторожев. Не мешай. Чего привязался?

— Как это «привязался»! Нам с Васеевым поручено провести тренаж, а вы… — Сторожев не смог подыскать нужного слова, — вы отлыниваете от задания.

Мажуга недобро прищурился:

— Шел бы ты своей дорогой. Чего командуешь? Или мстишь за Шурку Светлову? Не поддается? А ты смелей, смелей действуй. По себе знаю. Чего глаза таращишь? Сладки были пеночки… Ух, сладки!

— Замолчи! — Анатолий с трудом сдержал желание ударить Мажугу в лицо. — Ах ты, скотина! — Он сжал кулаки, постоял какое-то время, потом опустил голову на грудь и медленно пошел за хвост самолета…

Муромян услышал голос Сторожева, спустился с крыла, нащупал подвесной крюк на учебной ракете и кивнул механикам. Поняв замысел техника, они подняли цилиндр и осторожно подвели его к балке.

Послышался резкий щелчок, и ракета повисла под крылом.

— Поднять стопор в тот момент, когда крюк коснется балки, и все, — пояснил Муромян.

— Спасибо. — Борткевич вытер с лица пот. — Пригодится.

— И не раз.

Муромян легонько подтолкнул сержанта и, заметив подошедшего Васеева, доложил о полной готовности самолета к тренажу. Геннадий поднялся по приставной лесенке, осторожно ступил на лежащий в чаше сиденья парашют и опустился в кабину истребителя. Тумблеры прицела, электропитания и гидросистем включил одним движением и, дожидаясь, пока аппаратура прогреется, посмотрел на экран прицела. Вертолет еще стоял на земле, и зеленовато-голубой экран был пуст.

Все готово. Геннадий, облегченно вздохнул, вышел из кабины. К самолету шла первая группа летчиков. «Как часы, — обрадованно подумал он, — точно по плану».

Первым подошел Анатолий. Васеев взглянул на друга. Лицо хмурое, фуражка надвинута по самые глаза. Есть отчего быть хмурым… Жестокий Мажуга. Жестокий!

— Давай, старик, начинать. Что не ясно, спросишь. Я буду у второй машины.

Он направился к другому самолету, но его остановил инженер эскадрильи капитан Выдрин. Василия Степановича Выдрина за полноту и добрый характер прозвали «колобком». На прозвище он не обижался, нравится людям — пусть называют. Конечно, можно запретить, а что изменится? Важно, чтобы работа шла, чтобы техники и механики смотрели за самолетами в оба, чтобы первая эскадрилья была лучшей в полку. Законы инженерно-авиационной службы Выдрин соблюдал от корки до корки; самолет знал до последней гаечки, неплохо разбирался в электронике; всем этим он гордился несказанно. Его любили, который год избирали в партком полка, называли лучшим инженером эскадрильи в дивизии. Но один грешок за ним водился, вполне извинительный грешок: любил иногда прихвастнуть.

— Я вот о чем, Геннадий Александрович, хотел спросить, — сказал Выдрин. — Скоро механики будут сдавать зачеты на повышение классности, и меня очень беспокоит это дело. Вот у вас, у летчиков, все по порядку: приезжает комиссия, принимает теоретические экзамены, потом выполняются контрольные полеты на спарке, и жди приказа. А у нас, в инженерно-авиационной службе, непорядок: подготовишь группу на повышение класса и ждешь комиссию неделю, две, а то и три. То члены комиссии разъехались по частям, то другие служебные дела решают, а мы ждем. Вы как секретарь партийной организации подсобили бы через Северина, а?

— Хорошо, Василий Степанович, попробую. Но ведь сами вы — член парткома полка, вот и ставьте этот вопрос на обсуждение. Или начальство тревожить не решаетесь?

По тому, как побагровел «колобок», Васеев понял, что попал в цель. Ответить Выдрин не успел — подбежал посыльный.

— Товарищ капитан! Вам приказано позвонить товарищу майору Северину!

— Спасибо, иду! — ответил Васеев.

Солнце уже поднялось над горизонтом, высвечивая густые пятна леса, темные прогалины на косогоре, поле с ярко-зеленым разливом озимой ржи. Вплотную к аэродрому подходила степь в зарослях серых, сухих будыльев и прошлогодней, выжженной палом сухой травы. Геннадий радовался бурной, рвущейся вверх зелени, и редкой для аэродрома тишине, и душистому настою густой, в полевых цветах травы. Воздух был по-особому свеж и, казалось, звенел от чистоты и прозрачности. И от всего этого на душе у него было светло и радостно, и все неприятности последних дней таяли, растворялись где-то в дальнем далеке.

Взяв телефонную трубку и услышав в ней знакомый голос замполита, Геннадий бодро доложил, что дело спорится, тренаж идет без сбоя и вчерашних огорчений.

Северин вопросами не перебивал. Довольный, повторял одно слово: хорошо. Видно, и ему было приятно, что сегодня у Васеева все идет хорошо.

5

Северин положил трубку, но тут же снова поднял ее — просил зайти Горегляд. Юрий Михайлович окинул взглядом стол, взял часть бумаг, положил их в сейф и вышел в коридор.

Горегляд, не поднимая головы, предложил сесть и продолжал читать; по зеленой коленкоровой обложке Северин догадался, что на столе командира чье-то личное дело.

— Как на стоянке? — Горегляд курил, дымящаяся сигарета прилипла к нижней губе.

— Нормально. Вертолет в воздухе, оба прицела работают хорошо.

— Брызгалин там?

— Был на стоянке, хотя в дела и не вмешивался. Человек со стороны…

— Пусть. На следующей неделе поручу ему провести тренаж по вертолету с летчиками других эскадрилий. Вот о чем, Юрий Михайлович, хотел посоветоваться. — Горегляд захлопнул личное дело, погасил сигарету. — Кого бы ты предложил командиром звена вместо Васеева?

Северин вопроса не ожидал и удивленно посмотрел на командира. У Горегляда, конечно, есть кандидатура, но он, видно, считает, что и у замполита она должна быть. Если мнения не разойдутся — все, значит, в порядке, с правильной меркой подходят к оценке труда офицеров.

— Сторожева ставить надо, Степан Тарасович. Поразворотливее стал. Летает надежно.

— А не староват для командира звена?

— Да что ты… Они с Васеевым ровесники.

— Васеева три года назад назначили. А Сторожева — теперь. Разница… Ты же знаешь, кого кадровики требуют! Молодых давай! Главное для них — возраст. Когда кого-то выдвигаешь, прежде всего спрашивают: «А годков ему сколько?» Вон как дела поворачиваются. Вместо того чтобы впрягать в одну упряжку молодежь с опытными кадрами, им давай только эти самые годки. Сейчас кто помоложе да кто академию окончил, обречен на выдвижение. Обречен! Говорят, диалектика. Так-то вот, комиссар. Глядишь, скоро Редников командиром полка станет.