Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов

– Надо достать его.

Группа эвакуации собиралась долго, парни переминались с ноги на ногу, куда-то уходили, уточняли задачу, возвращались. Никто не хотел выходить из подвала.

– Чего мы попрёмся, – причитал пожилой боец. – Он уже двести, ему не поможешь.

– Надо вытаскивать, – окончательно решил дежурный офицер. – Он совсем рядом.

Потом спорили, какие носилки брать, жёсткие или с мягкой сеткой.

– Он тяжёлый, – сказал Француз. – Два метром ростом, огромный мужик был. В сетке мы не утащим его.

Вожак сидел на холодном полу, привалившись спиной к стене, приводил в порядок дыхание. Руки дрожали от слабости.

– Покажешь, где он лежит? – спросил Француз.

– Покажу.

– Тогда минут через десять выдвигаемся, когда совсем стемнеет.

…Калина оказался невероятно тяжёлым, словно смерть добавила лишних килограммов к его большому, крепкому телу. Четыре человека несли его на носилках, сгибаясь под тяжестью тела. У Вожака не было сил тащить носилки, поэтому он шёл рядом.

– Быстрее, быстрее, парни, – шептал Француз.

Но Вожак откуда-то знал, что больше ничего не произойдёт. Всё, что могло произойти, уже произошло. От Калины кисло пахло кровью. Голова его свесилась с носилок и безвольно болталась из стороны в сторону. Вожак встал рядом и придерживал её одной рукой за затылок. Затылок почти остыл, но несколько капель человеческого тепла ещё оставалось. Глаза у Калины были закрыты. Лицо было спокойным. Он умер мгновенно, без мучений. Оторванную руку так и не нашли.

Калину затащили на Черёмуху и сразу отнесли в закуток к медикам. Те упаковали тело в чёрный пластиковый мешок.

– Кто из вас Вожак? – спросил дежурный офицер.

– Я.

– Выдвигаешься вместе с эвакуацией на Локомотив. Потом едешь на Опору. Терек ждёт тебя с докладом по гибели Калины.

– Принял.

Терек был начальником инженерной службы полка. По умолчанию, ему подчинялась вся сапёрная рота.

– Ты как сам? – уточнил дежурный.

– Нормально.

– Давайте, готовьтесь.

Нести тело по извилистой траншее было невозможно, поэтому мешок опустили в ледяную жижу и потащили волоком, двое спереди, двое сзади, и ещё два человека шли позади на расстоянии, они меняли по очереди переднюю двойку. Как только бойцы выбивались из сил, происходила смена.

Вожак тащил по траншее тело товарища, а мозг отказывался понимать, что в мешке лежит Калина. Просто какой-то тяжёлый груз, бэка или вода, или бензин… Да мало ли чего надо тащить! Это не Калина. То, что лежит в мешке, не может быть Калиной.

Ему вдруг остро захотелось, чтобы всё случившееся оказалось муторным сновидением, и как только он об этом подумал, опять закружилась голова и пропал воздух. Но уже не от усталости, не так как раньше, а словно сама промка проникла ему под кожу и растеклась по венам смертельным ядом. Вожак остановился на мгновение и вдруг увидел себя со стороны. Как будто душа отделилась от тела и зависла сверху. Он увидел Калину в мешке, увидел бойцов группы эвакуации, увидел себя самого, привалившегося к стенке траншеи. Словно его, Вожака, больше не было на свете – только бесплотный дух остался в холодном воздухе. И промка, и ночь, и мешок на дне траншеи – всё казалось ненастоящим, выдуманным, и оттого несущественным. А потом резко закололо в груди, и картинка пропала. И вот он снова идёт по траншее, тащит тело товарища. И конца-края этому нет.

Так и дошли до Локомотива.

Калину загрузили в «буханку» медицинской роты, Вожак сел рядом на лавочку, и машина с рёвом помчалась по грунтовой дороге, подальше от войны, от смерти. В кузове «буханки» пахло кровью и нечистотами, пол был весь в засохших кровавых кляксах, но Вожак не обращал на это внимания. Машина выскочила из зоны обстрела, и нечеловеческая усталость навалилась на плечи.

Приехали в медицинский пункт, расположенный в Минеральном. Дальше «буханка» уезжала в морг, а Вожаку надо было искать попутку. Но внезапно задача поменялась. Позвонил Терек на МПП:

– Вожак, сейчас возвращаешься на Локомотив – там тебя будет ждать Гувер, от него получишь дальнейшие указания.

– Есть.

– Давай, аккуратнее там.

На полковом МПП его напоили сладким чаем. От еды Вожак отказывался, аппетита не было совершенно, но медик буквально заставил его съесть шоколадный батончик. Вожак жевал его, как резину, ничего не чувствуя, словно вкусовые рецепторы атрофировались. Ничего не хотелось. Он был как зомби, куда направят – туда и будет шагать.

С группой бойцов из 1-го батальона добрался до Локомотива.

На Локомотиве Вожак сразу увидел Гувера.

Командир роты стоял, широко расставив ноги, наклонив корпус вперёд, как бульдог, готовый броситься на врага и растерзать его на части.

– Ты какого чёрта на Опору попёрся? Запятисотиться решил?

Вожак опешил и даже сделал шаг назад. Он был в грязи по пояс, и грязь, успевшая засохнуть и подмёрзнуть, мелкими пластинками отваливалась от штанин при каждом шаге. Гувер стоял перед ним в застиранной, но чистой форме, и этот контраст ещё больше раздражал командира.

– Так мне Терек приказал выдвинуться на Опору с докладом…

– Не звезди! Терек не мог такого приказать.

– Товарищ майор, ну я же не придумываю. Свяжитесь с Тереком, уточните…

– Вы почему Калину одного на задачу отправили?

– Его никто не отправлял одного. Я с ним был до конца…

После этих слов Гувер слегка расслабился, взгляд его потеплел.

– Ладно, рассказывай, что там случилось.

Вожак рассказал, всё подробно, каждую деталь, каждый шаг. Гувер молча слушал и не перебивал.

– Эх, Калина, Калина… Говорил я ему, не суйся сам, отправляй подчинённых… Ты как? Тебя не задело?

– Нет, Калина всё на себя принял.

– Ясно. Сейчас с первой же группой возвращаешься на Черёмуху, ещё сутки там дежурите, послезавтра вас поменяют.

– Да я один могу дойти.

Гувер внимательно посмотрел на подчинённого.

– Не беси меня, не надо этого делать.

– Есть.

– На жопе шерсть.

Гувер ушёл в будку, где располагался пункт управления, а Вожак присел на какой-то мешок с хабаром, достал сигарету и закурил. И в этот момент нахлынуло отупение. Абсолютная, беспримесная пустота поселилась в душе. Он больше ничего не хотел. Оставили бы его так сидеть до скончания века – вот было бы счастье… Вожак сидел, смолил одну сигарету за другой, ни о чём больше не думал, ни о чём не переживал. Мимо него проходили бойцы, но и они казались ему неживыми, слепленными из густого сырого воздуха. И всё вокруг казалось несуществующим, словно он, Вожак, заблудился в чьём-то больном воображении.

Из состояния ступора его вывело дребезжание рессор и резкий скрип тормозов. На скорости, еле вписываясь в поворот, под мост залетел расхристанный «Урал» и, не доезжая каких-то двадцати сантиметров