Игорь Неверли - Парень из Сальских степей

Он был слишком мал, чтобы беспокоиться о матери. Ему хотелось услышать сказку, любимую сказку, которую я рассказывал столько раз и где всякий раз были новые приключения в новых краях, потому что мятежный нрав и необычные желания гнали этого сказочного паренька по горам, по долам, за леса и моря…

Вацусь все медленнее посасывал свою «трубочку»: засыпая, он запихивал в рот большой палец, и, хотя ему было уже почти пять лет, мать не могла отучить его от этой привычки. Он продолжал бы слушать и смеяться, если б не глаза, так и закрывавшиеся под тяжестью сна. Иська лежала рядом, нахмурившись, заложив руки под голову.

— Скажи правду, где мама? — спросила она, когда Вацусь уснул. — Маме мясо приснилось. Она говорит: это всегда к беде.

— Мясо? Это действительно нехорошо… Но мясо-то какое было?

— Мясо было свежее. Из него кровь текла, текла…

— А, тогда дело другое! Тогда это хороший сон, Ися. Все заботы, все хлопоты вытекут и исчезнут… Так оно и есть. Мама от немцев убежала и спряталась на фольварке. Вам теперь на некоторое время придется расстаться. Немцы ищут женщину с двумя детьми: вместе-то вас тут же схватят, а на одну женщину внимания не обратят. Поэтому вы поедете со Станишем в Ломжу. Там живет сестра Кичкайлло с мужем. Ты сама знаешь: они хорошие люди, присылали нам подарки, одежду, разные вещи. Вам будет у них хорошо, ведь они детей любят, вот только судьба их детьми обидела. Ты пойдешь в городскую школу, познакомишься с большим городом, у тебя будут новые подружки, новые занятия, ну и обязанности, конечно. Ты должна за Вацусем смотреть, он ведь еще маленький. Тебе пока придется заменить ему родителей. Я, Ися, говорю «пока», потому что война кончится. Жди терпеливо год или два, покамест кончится война. И тогда я за вами приеду. Я вас никогда не оставлю. Посмотришь, Ися: будет еще для нас светить солнце! Ты ведь знаешь, я всегда держу слово. Вам будет очень, очень хорошо…

— А мама… будет с нами?

— Мама? Конечно… мама всегда с нами будет.

Когда все стало воспоминанием

Дернувшись из Ломжи, Станиш успокоил меня насчет детей.

— Они попали в хорошие руки, — сказал он. — Если даже с вами что-нибудь случится, их воспитают так, что они не почувствуют сиротства. А заложники из Дуд, как сообщила разведка, живы, их держат в ломжинской тюрьме.

Пока заложники живы, мы должны сидеть тихо. Перемещать же на чужую территорию отряд, в котором теперь двадцать пять человек, да еще сейчас, среди зимы, нет никакого смысла. Так или иначе надо ждать.

Я чувствовал себя уже ненужным, так как Станиш сам отлично справлялся с отрядом. Меня терзало бездействие, да и места здешние мне опостылели.

Кичкайлло поправился, и я решил:

— Пойдем в твои края. Там остались наши, воюют, наверное, с немцами. Мы еще там пригодимся.

И мы отправились.

На носу опять была зима, а мы снова превратились в бездомных. Знакомая доля — овины, дороги…

На этот раз вел я. Кичкайлло разыскивали. Правда, под другой фамилией, но его рост, лицо и речь слишком бросались в глаза и могли его выдать, у меня же документы были в порядке, язык я знал, так что я сам покупал продукты или просил ночлега, а Кичкайлло оставался в это время за забором.

Зайдя вот так же в одно село под Мендзыжечем, я средь бела дня наткнулся на жандарма и двух полицейских. Стоя на дороге, они наблюдали, как я разговариваю с хозяйкой, расспрашивая ее, где находится полицейский участок. Заметив их, я подошел прямо к ним и повторил свой вопрос.

— А зачем он вам? — спросил один из них.

— Я хотел просить разрешения пожить и поработать здесь. Я врач, иду с железной дороги.

В участке проверили документы, обыскали. Нашли только инструменты и лекарства. Подробно расспросили. Все как будто бы сходилось: изголодавшийся городской врач ищет богатое село с денежной работенкой. Временное разрешение было получено.

И тут я сморозил глупость. Вместо того чтобы немедленно смыться, я решил ненадолго остановиться в этом селе. Для себя я снял комнату, а Кичкайлло устроил на лесопильне. «Немножко передохнем здесь, — рассчитывал я, — заведем знакомства, установим контакты, а дальше, может быть, и поездом двинемся». Однако неделю спустя прибыло гестапо, и меня забрали в Хелм, а оттуда перебросили в Замок в Люблине.

Три месяца я просидел в камере с Добржанским и несколькими крестьянами из Пулав. Допрашивали меня два раза, били, заставляя признаться, но в чем признаться — этого они сказать не могли. Я был для них заключенным, не имеющим дела, просто подозрительной фигурой. В конце концов меня вместе с другими выкинули в Майданек.

Вот так я и торчу здесь: Юрий Леонидов, польский гражданин русской национальности, по профессии врач, подозреваемый в… Да кто их знает, что они там в шрайбштубе написали против моей фамилии!

Что я советский военнопленный, бежавший из Коморова, а потом дуданский и подлясский партизан, — об этом знают только двое картофельщиков с кухни третьего поля, которые были в Коморове. Ну и ты теперь тоже знаешь о Владимире Дергачеве всю правду.

Что с Кичкайлло? Кичкайлло, милый мой, шел за мной от тюрьмы к тюрьме, кружил под стенами, как волк, слал весточки в камеру. Как я его ни убеждал, как ни упрашивал не губить себя без толку — ничего не помогало. Только когда я объявил голодовку, он подчинился моему приказу и пошел в Пущу.

А посылки, которые я получаю, шлет его зять из Ломжи. Из запеченных в хлеб записок я знаю, что Кичкайлло лютует в Беловежи, а Станиш — в Дудах. Как подумаю о них, у меня на душе светлей, веселей как-то делается. И дети… Дети здоровы.

Знаешь, больше всего я бы хотел сдержать данное им слово…

Это все, что я хотел здесь рассказать вам о дружбе тех времен, о парне из Сальских степей.

— А как же все окончилось? — спросите вы. Как окончилось — этого я не знаю.

Вскоре после той ночи, под самую пасху (это была пасха 1944 года) нас всех вывезли из Майданека в Освенцим.

Там мы попали в Биркенау, на поле «А». Я — в седьмой барак, он — в пятнадцатый.

Дни пошли своим чередом, как и положено в лагерях, и в них не было ничего интересного.

Но в июле главный немецкий врач объявил, что заключенные, которые болели когда-либо малярией, должны зарегистрироваться у него, после чего их вывезут в лагеря, расположенные в горной местности, где нет комаров и малярии.

«Русский доктор» вспомнил, что когда-то, в студенческие годы, хворал малярией. Он зарегистрировался. Зарегистрировался также и наш общий друг Добржанский, прекрасный человек, стыдившийся своего имени Адольф, агроном из Пулавы, неутомимый организатор агрономических кружков. Он никогда ничего общего с малярией не имел, «но раз идет доктор, — заявил он, — пойду и я».

— Что ты делаешь, Владимир! — убеждал я доктора. — На кой леший лезешь в этот транспорт? Гитлеровцам поверил?

— Поверить — не поверил, — ответил он, — но думаю, что хуже, чем здесь, вряд ли где будет. Лишь бы только отсюда вырваться. Хватит с меня дыма крематорного! Дымят и дымят трубы прямо против барака и днем и ночью. Я тебе говорю: хуже не будет! Газом-то нас не уморят. Прошли времена, когда политических травили газом. Гитлеровцы теперь думают только о том, как бы спасти свою собственную шкуру…

И верно: союзные войска открыли второй фронт, заняли Францию, Люблин пал, Красная Армия брала приступом Майданек… В главной ставке Гитлера группа генералов устроила на него покушение… Трещала и разваливалась на куски Третья империя!

С песней и верой в близкое освобождение покидала Освенцим колонна из двух сотен «маляриков». Вышла она за ворота, и слух о ней пропал.

Может быть, погиб «русский доктор» в каком-нибудь из лагерей — сгорела еще одна жизнь, чтобы потом кучкой пепла просыпаться из желтого лукошка на бесплодные бранденбургские пески.

Пусть тогда останется после него эта повесть.

А может быть, он строит заново исследовательский институт в прославленном городе, подымающемся из руин, как наша Варшава. И 'семья ждет его вечером обедать.

Пусть же тогда долетит до него мой голос: «Отзовись, напиши, Владимир Лукич!»

Я, мои дорогие, говорю так, как есть: «Не знаю».

Знаю только, что, шагая мимо в сомкнутом ряду колонны, он сорвал с головы полосатый берет, помахал мне рукой: «Счастливо оставаться, Игорь!» — и снова, юношеским шагом, с ясным и смелым лицом пошел за горы высокие, за моря далекие — беспокойный веснушчатый паренек.

Послесловие автора

Эту повесть я написал в 1947 году, а сейчас май 1957.

Юбилей?

Нет. Нашелся герой.

В письмах, которые я получал и продолжаю получать, читатели прежде всего спрашивают, подлинная ли это история и что сталось потом с доктором Вовой?

Об этом мы сейчас поговорим, но сначала установим личные данные и местопребывание доктора Дергачева.