Повесть о десяти ошибках - Александр Шаров

еще и еще залы с рядами столиков.

Официант в черном фраке, с подносом на вытянутой руке, птицей, едва касаясь носками пола, несется мимо, ловко наклоняясь на повороте; тогда виден улыбающийся поросенок на подносе, селедка с зеленью петрушки во рту, бутылка с серебряным горлышком, икра в крохотном, словно игрушечном, ведерке со льдом.

Официант выпрямляется, и поднос уплывает.

Под потолком качается люстра с разноцветными подвесками. На круглой сцене, покрытой пушистым зеленым ковром, стоит маленькая женщина в странной короткой юбочке из перьев и, прижимая руки к груди, поет:

Ночь надвигается, фонарь качается,

И свет врывается в ночную мглу…

Голос ее едва доносится сквозь лязганье вилок, звон стекла, топот ног.

А я, несчастная, торговка частная,

Стою озябшая здесь — на углу… —

жалобно выводит женщина в юбочке из перьев.

— Просто буржуйка! Ишь ты, «несчастная»! — бормочет Мотька.

И в ночь ненастную меня, несчастную,

Торговку частную, ты пожалей!.. —

протягивая руки вперед, просит певица.

— «Пожалей»! — не может успокоиться Мотька. — Шалавых нет — жалеть. Тут все буржуи? — оглядываясь по сторонам, еще тише спрашивает он.

— Не знаю…

— Все! — после секундного раздумья решает Мотька. — Смотри за кружкой, как бы не срезали!..

Мы пробираемся между столиками. Оборвав песню, певица спускается по ступенькам сцены, вытаскивает из-за корсажа стотысячную бумажку и кладет в кружку.

— Ты что? Ты буржуйка? — в упор спрашивает Мотька.

Певица смотрит на него серыми серьезными глазами, отрицательно качая головой.

— Честное комсомольское?

— С чего ты взял? — улыбается певица. — Какая я нэпманша? Актриса — это совсем другое дело. А песня… Так разве в песнях только правда?..

— И здоровые же у тебя куры, — заминая неприятный разговор, говорит Мотька, показывая на юбочку из белых перьев. — Я таких не видел.

— Это страусы, — отзывается певица.

Она поднимается на сцену и, положив руку на плечо баянисту, чтобы тот перестал играть, шагнув к самому краю зеленого ковра, громко говорит;

— Давайте подумаем о тяжелом! Там ведь столько людей без крошки хлеба, на краю гибели!..

Становится тихо. Верно, это и есть «огненные слова».

Теперь нас останавливают почти у каждого столика и кладут что-нибудь в кружку.

— Эй, мальцы! — откуда-то из дальнего угла окликает пьяный голос.

— М-мальцы! Ж-жива!

Баянист растягивает мехи, начиная стремительную танцевальную мелодию. Танцующие пары заполняют проходы.

Мы проталкиваемся между быстро кружащимися шелковыми платьями, синими, серыми и черными пиджаками к крайнему столику, откуда вновь и вновь раздается окрик:

— М-мальчики, сюда!

Вокруг стола, уставленного тарелками с недоеденной закуской, бутылками и бокалами, — четыре стула, три из них пусты — люди ушли танцевать, — а на одном, покачиваясь, сидит широкоплечий человек в залитом вином сером пиджаке, рыжий, с маленькими, без ресниц глазами.

— М-могу все купить, — бормочет он, откидываясь на спинку стула и глядя то на кружку, то на зеленые листы талонов. — Эй, ч-человек! Может Додонов все купить? М-может?

Он делает широкое, неверное движение, сбрасывая локтем бутылку со стола, но даже не оборачивается на звон разбившегося стекла.

— Очень свободно-с, в любое время! — отзывается официант, почтительно замирая, прежде чем с подносом в руках нырнуть в толпу танцующих.

— Слыхал? Додонов все может. Сколько у тебя этих зелененьких, м-малец?

— Шестнадцать миллионов, — мгновенно подсчитывает Мотька, недоверчиво глядя на Додонова.

— Д-давай!.. — Он вытаскивает мятые кредитки из всех карманов, кучей громоздя бумажки у края стола, между блюдами с закусками и бутылками. Круглые его глаза без ресниц с непонятной жадностью глядят в одну точку, на Мотькины руки, сжимающие отчетные талоны. — Ж-желаю рвать. Додонов ж-желает рвать!

— Раньше деньги кладите!

Додонов наклоняется и протягивает руку с толстыми красными пальцами — он хочет вырвать талоны. Мотька вовремя отступает, и, потеряв равновесие, Додонов опускается на стул.

— По-купецки, следственно. Товар против денег. Можно и по-купецки.

Смачивая пальцы слюной, он отсчитывает деньги, перекладывая мятые разноцветные кредитки из большой кучи на краю стола в другую, поменьше.

— Миллион. Два лимона. Три лимона шестьсот. Пять миллионов, — мусоля и поглаживая бумажки, вслух считает он, сидя верхом на стуле и мерно покачиваясь. — Семь лимонов. Восемь миллионов.

Играет баянист, мимо скользят пары танцующих, но мы ничего не видим, кроме толстых влажных пальцев и шуршащих бумажек.

Отсчитав шестнадцать миллионов, Додонов выхватил у Мотьки талоны, с ожесточением разорвал их на мелкие клочки, швырнул в танцующих и, вздохнув, стал деловито проталкивать деньги в отверстие кружки.

— Что это такое, господа? — раздается у меня из-за спины сердитый голос.

Додонов поднимает голову и, оторвавшись от своего занятия, несколько секунд неподвижно, с усилием вспоминая что-то, смотрит поверх моей головы. Руки его шарят по столу, ощупывают карманы.

Мотька успел затолкнуть в кружку последние бумажки и придвинулся ко мне.

— Ограбили! — тоненьким голосом выкрикнул Додонов.

Чья-то ладонь тяжело легла на кружку.

— Бежим! — крикнул Мотька.

Я рванулся за ним, но кто-то крепко держит меня за воротник куртки и не дает двинуться. Напрягая все силы, я рванулся еще раз в сторону, потом вниз — и упал на пол.

В ту секунду я увидел ряды столиков, людей, которые бегут со всех сторон — может быть, на помощь Додонову, а может быть, нам на выручку, — бешеное скуластое лицо Додонова над опрокинутым столиком, скомканную скатерть и разбитые бутылки внизу подо мной.

Больше я ничего не вижу и только сжимаюсь, сжимаюсь, напрягая все силы, как еж, когда, голодная собака нападает на него.

Надо мной кипит драка. Чьи-то руки пробираются между подбородком и коленями, стараясь разжать меня как разжимают раковину. Кто-то тяжело, с хрипом, сопит надо мной, горячо дышит в затылок. Я откатываюсь на полшага по винным лужам, с хрустом давя разбитое стекло, но руки снова настигают меня и, в кровь царапая подбородок, протискиваются вершок за вершком к кружке.

— Мотька! — из последних сил зову я на помощь.

И вдруг у пола между чьих-то ног я увидел прищуренные, светящиеся, как у кошки, Мотькины глаза. Он подполз ближе, и что-то горячее капнуло мне на лицо — это Мотька укусил руку навалившегося на меня Додонова.

Сквозь звон и хруст стекла, топот ног, шум драки я услышал ни на что не похожий дикий вой и в тот же момент почувствовал, что руки, пробирающиеся к кружке, исчезли.

Я проползаю между ног под столиками, то и дело ощупывая кружку и боясь упустить Мотьку, который, пригнувшись, огибая столики и колонны, бежит к дверям.

За спиной бушует драка, оттуда доносится тяжелое дыхание, скрип раздавленного стекла и тонкий крик Додонова,