Игорь Неверли - Парень из Сальских степей

Прямо за кучей хвороста, возле которой они сидели, послышалось шлепанье босых ног, а через минуту мимо прошли со связанными руками два подростка лет восемнадцати в сопровождении пяти жандармов на велосипедах.

Кичкайлло отвык от гитлеровцев. Он не встречал их почти четыре месяца. При виде жандармов, гнавших перед собой связанных пленников, у него потемнело в глазах. Он не раздумывал. Он был у себя, в лесу, на коленях лежало заряженное ружье, и только тридцать шагов отделяло его от ненавистных шлемов. Не меняя позы, не выплюнув даже сала изо рта, он вскинул винтовку и выстрелил в затылок ехавшему впереди.

Словно молитву за матерью, повторили за ним его движение ребята. Они так пальнули из двустволок, берданки и нарезного ружья, что вокруг земля задрожала.

После второго залпа все было кончено.

— Да это же Ясек и Сташек! — закричал Каминский, выбегая из-за хвороста. — Близнецы Смоляжа!

Луга на участке Каминского граничили с землей Смоляжа. Он хорошо знал его: умный и справедливый мужик. Жители Гарвульки не раз выбирали его в спорах арбитром. Все наиболее серьезные дела Гарвульки обычно обсуждались в усадьбе Смоляжа.

— С утра к нам приехали жандармы, — рассказывали сыновья, — сделали обыск. Нашли незарегистрированную свинью, радиоприемник и русского пленного, который работал батраком. Всех поубивали, усадьбу сожгли, а их двоих погнали неизвестно куда, наверно, в Бельки Дуды, потому что дорога ведет туда.

Каминский побежал в сторожку за лошадью. К вечеру жандармов сложили на телегу и повезли на зеленый лужок. Там только кулики-невелички бегают, а заяц на зеленую травку не прыгнет — знает, проломится под ним тонкая предательская скорлупа и засосет его зыбкая трясина.

Жандармов одного за другим побросали в болото. «Ноздри» расступились и всосали их. Затянулся шрам на трясине. Снова скачут по ней птички на тоненьких, как проволочки, ножках, по-прежнему, квакают лягушки.

Велосипеды, оружие и близнецов Павляк забрал к себе. На том и разошлись, решив в воскресенье встретиться у Павляка, чтобы подумать, что делать дальше.

— Вот такая была охота, — закончил Кичкайлло. — Маешь сумочку с жандарма.

И он положил рядом с бляхами немецкую полевую сумку.

Кичкайлло встал, зевнул и, посматривая на меня искоса, сказал как бы нехотя, вполголоса, что теперь у нас шесть винтовок и девять людей. А поохотиться на фазанов снова было бы куда как хорошо.

— Так ты подумай, дохтур. Подумай об охоте с травлей, — добавил он с ударением, закрывая за собой дверь.

Рапорт Анзельма

Я полез в сумку. В ней были точные карты района в масштабе 1:25000, несколько непонятных записей, личное письмо из Кельна, вероятно от жены, где сообщалось, что после последнего страшного налета, ночью тридцатого мая, они потеряли квартиру и дядю Отто. Из внутреннего же отделения выпал исписанный на машинке большой лист бумаги, который сразу же заинтересовал меня.

Агент, выступающий под псевдонимом «Анзельм», сообщал, что последний объезд района был, в общем, удачным. В окрестности все спокойно, партизанских отрядов или нет, или они не проявляют особенной активности. Беспокойство вызывает только пропаганда. В этом захудалом углу люди немедленно обо всем узнают, разносит вести приезжий элемент и радио. Радиоприемник он, Анзельм, видел, например, в усадьбе Смоляжа, живущего возле деревни Гарвульки.

Он убежден, что аппарат имеется также у мужа учительницы в деревне Бельки Дуды, некоего Станиша. По имеющимся сведениям, Станиш — субъект очень опасный. По профессии учитель, ученик известного вольнодумца профессора Спасовского, он был арестован польским правительством за коммунизм, отсидел три года в тюрьме, откуда вышел в 1938 году лишенным права преподавания.

В это время жена его была переведена из Лодзи в школу в Бельки Дуды. Станиш поселился у нее и, пользуясь знаниями, полученными в Институте ручного труда в Варшаве, открыл в Дудах сначала кузницу, а потом слесарную мастерскую. Своих коммунистических воззрений он не изменил, ибо в разговоре с ним, Анзельмом, сказал: «Так или этак, диалектика общественных противоречий развалит гитлеризм, даже если он переживет войну!» Что же касается вопроса об основании нового жандармского поста, то он рекомендовал бы не Гарвульку, а именно Бельки Дуды…

Было ясно, что Анзельм навел жандармов на Смоляжа и что после расправы со Смоляжем жандармы ехали к Станишу, но по дороге пали легкой фазаньей смертью.

В эту ночь я не сомкнул глаз.

Ребятам удалась охота, они хотят ходить на фазанов чаще. Что теперь с ними делать?

Я слышал, что под Остроленкой существуют отряды АЛ и АК, а в Едночевском лесу — Крестьянские батальоны [68]. Но как с ними связаться? Поверят ли они на слово, без всякого поручительства, что это не новая ловушка гестапо, что какой-то там советский врач действительно хочет бороться в польских рядах?

Однако важно было сберечь энтузиазм даже такой маленькой группы. Значит, надо попробовать организовать людей. Надо начать действовать на свой риск и страх. Лишь тогда, когда мы покажем себя в каком-нибудь деле, мне поверят и нас примут в отряд. Кто знает, может быть, через Войнара, вернее через его жильца — железнодорожника, мы сумеем связаться с руководством Армии Людовой. При первой же возможности надо послать Кичкайлло в Ломжу на разведку. Нет, Кичкайлло для этого не годится. С ним должен ехать кто-нибудь посмышленее, политически грамотный… Будем искать такого человека.

А пока перед нами стоит первая задача: выследить этого гада Анзельма.

Первый товарищ

Пани Хелена, — сказал я после завтрака.

руки Гжеляковой, которая мыла тарелки, остановились и замерли в воде: она уже приметила, что стоит мне начать говорить о серьезных делах, как я почему-то обращаюсь к ней по имени.

— Пани Хелена, вы знаете Станиша? Даже хорошо? Ну тогда вам будет нетрудно отозвать его в сторонку и откровенно сказать, что ему грозит большая опасность. Скажите, что сообщает друг… Или, как в детективных романах: вас предостерегает незнакомый доброжелатель… Пусть немедленно уберет из дома радио. И пусть точно вспомнит, с кем он беседовал на политические темы в июне или мае, когда он произнес такую фразу: «Диалектика общественных противоречий развалит гитлеризм, даже если он переживет войну». Это очень важно, хотя и не очень понятно. Запишите, пожалуйста. Я вам продиктую.

Через два часа Гжелякова доложила:

— Станиш говорит, что в Дудах беседовать на политические темы не с кем. А об этой диалектике, или, как там ее еще зовут, он говорил только с одним человеком, который приезжал из Ломжи за салом. Он, кажется, тоже учитель. Его зовут Гливицкий. Скоро он должен снова приехать за мукой, которую перепродает в городе.

«Очень сомнительно, чтобы этот Гливицкий действительно был преподавателем, — подумал я, — но что он Анзельм, так это наверняка. Ловкий тип, нечего сказать: скупает продукты и продает людей. Алхимик на колесах!»

Станиш пользовался в Дудах уважением. Были, правда, у него и недоброжелатели, ну да у кого их нет! Но даже склочник-органист не мог выдумать о нем никакой подлой сплетни. Следовало бы выяснить существо дела, сохранив, однако, в тайне место моего пребывания и имена участников охоты.

С помощью Гжеляковой мы договорились о встрече со Станишем завтра, в семь утра.

Я ждал в лесу на дороге, возле часовенки, с фигурой святого Яна Непомуцена. Неподалеку, из-под мостика, бил ручей, стремившийся к Нарве.

Святой, вытесанный из явора неизвестным «богоделом», поди уже сотню лет стоял под гонтовой крышей, словно усталый крестьянин. Он стоял в хорошем месте: вокруг шумели сосны, по камешкам бежал ручеек, разные там синички щебетали, пытаясь доказать, что счастье именно такое и бывает: птичье, мимолетное. А по безыменной дороге проходили мимо поколения людей…

На мостике показался человек небольшого роста, крепко сбитый, угловатый. Он перебросил лукошко с правой руки на левую, осмотрелся по сторонам и подтянул штаны, которые были слишком длинны ему. Ноги у него были коротковатые и чуть кривые, как у таксы.

— Это с вами у меня тут свидание? — живо спросил он, надевая лукошко снова на правую руку. — Я Станиш.

Прислонившись к стене часовенки, я разглядывал стоявшего на дороге человека. Он был подвижной и какой-то неспокойный, с гладким выпуклым лицом, на котором мочалками торчали черные брови.

— Я не очень-то верю в незнакомых доброжелателей, но поскольку вы предупреждаете… — произнес Станиш и снова подтянул штаны.

— А вы поверьте… и вытащите из штанов револьвер, он их понапрасну оттягивает, — сказал я. — Вот-вот, лучше всего положить его в лукошко. Так он у вас и под рукой будет и ремень не оборвет. Что это за пушка?