Степан Злобин - Пропавшие без вести

— А что врачи! Ведь может пуля срезать здорового! Ты, кажется, хочешь с гарантией! Сроду я не ходил в такую разведку, чтобы без риска…

Трудников засмеялся, и смех его перешел сразу в кашель.

— Вот видишь! — сказал Муравьев.

— Да, для такой работенки кашель постылое дело! — по-своему понял разведчик. — А я порошков на дорожку возьму. У Юрки такие есть порошки…

Трудников был рад послужить еще раз. Муравьев понимал, что это значит для Труднйкова, как он к этому рвется. Но чувствовал, что для Пимена этот поход может стать и концом его жизни. Бровкин ожил. Еремка был в настоящем восторге, когда ему объяснили задачу. Перед уходом из лагеря Трудников зашел к Муравьеву.

— В случае что — напиши, Семеныч, моей хозяйке. Она молодая, пусть ищет себе судьбу…

— Доктор-то как? Пускает тебя? — спросил Муравьев.

— А, язви его! Сердце толкает, Михайло! Одели нас хорошо, тепло. Приобули. Пойду. Выполним! А коли выполним, так потом помереть не жалко. И Сенька мой. Цыганок-то, воспрянул. Я ведь тебе говорил — оживет!.. Ну, с шахтерским приветом, Семеныч! — шутливо закончил он и обнял Муравьева.

После ухода разведчиков вдруг начались, как нарочно, дожди. Особенно страшными были похолодавшие осенние ночи.

Слушая шум дождя, падавшего на толевую кровлю барака, Муравьев не мог спать. В разведку всегда ходили здоровые люди. Их могли ждать засады, мины и пули. Смерть караулила их всегда и везде. Но эти были больные. Даже если они минуют все расставленные врагами ловушки, выполнят полностью все задание и возвратятся, не вынесут они эту слякоть, туманы и дождь, которые и здорового вгонят в чахотку!

— Легче было бы самому идти, чем посылать таких! — признался Семенычу и Барков.

Разведчики были в отлучке десяток дней. Из штабелей досок возле станции их привела с собой в лагерь «вагон-команда».

Доложив Баркову результаты разведки, Пимен свалился в жару, с воспалением легких.

— Все равно я не дожил бы до конца. Чем так помереть, лучше на деле загинуть! — говоря через силу, успокаивал он Муравьева, который почти неотрывно дежурил возле него. Он до конца не терял сознания, хотя для него забыться было бы легче…

— Может быть, какой-нибудь там сульфидин или что… Ну, придумай, придумай! — требовал Муравьев от Глебова. — Могут ведь доктора что-нибудь! Может, кровь перелить? Бери мою. Я ведь жилистый!

Тот покачал головой.

— Все, — шепнул он неслышно.

— Ты, комиссар, товарищ мой дорогой, себя не вини… Я все равно не жилец… А тут хотя с пользой истратил последний заряд… своей жизни… — прерывисто прошептал Трудников.

Умолк и закрыл глаза.

Часа через два он умер.

Еремка по возвращении с кладбища, как только похоронили Трудникова, явился к Баркову.

— Товарищ майор, мы с Семеном готовы опять на выход, — отрапортовал он по-военному лихо и вдруг мальчишески просто добавил: — Дядя Пимен Левоныч мне приказал — говорит: «Как меня похоронишь иди к майору и продолжай… Надо дело закончить…» И вот я…

По лицу Еремки катились слезы.

— Поди отдохни, успокойся, Шалыгин. Дня через два приходи, — ответил Барков.

И через несколько дней Бровкин с Шалыгиным и еще один из больных командиров снова вышли из лагеря на разведку. Они возвратились через неделю с выполненным заданием.

В третий раз Глебов не выпустил Бровкина, уложил в постель. Однако Еремка Шалыгин выходил еще и еще.

Две группы разведчиков были пойманы немцами и доставлены в лагерную тюрьму. Троих из них, тяжело заболевших, в первый же день вызволил из карцеров Славинский.

— И зачем такие бегут? Сумасшедшие! — проворчал коротышка Вилли, когда, по приказу коменданта, их из тюрьмы свели в баню форлагеря.

— Пах фатерланд, понимаешь? Ферштай? — ответил Славинский.

— Ja, Ja… nach Vaterland… Nach Vaterland…[96] — задумчиво повторил унтер.

— Объясните вашим солдатам, что больные бежать не могут, — качнув головой при виде плачевного состояния беглецов, сказал штабарцт Соколову.

— Родина сильнее рассудка, — ответил ему Соколов. — Слова не помогут, она, как магнит, всех к себе тянет.

— Родина — да, но большевистская… Россия… это другое… — начал было штабарцт.

— СССР ист унзере фатерланд![97] — прервал его по-немецки один из этих больных, лейтенант, возглавлявший группу.

Штабарцт взглянул на него озадаченно и пожал плечами, но смолчал. Соколову было известно, что штабарцт не фашист. Он был, как сам говорил о себе, «просто врач». Но даже этого добродушного бурша гитлеровцы убедили, что у русских не может быть любви к родине…

Наконец-то перед Барковым лежала теперь карта, на которой к югу, северу и востоку от ТБЦ километров на двадцать были нанесены железнодорожные линии, будки, мосты, заводы, казармы, высотки, бензоколонки, деревни, лесные участки, казармы и лагеря!

Для воображения штабного работника эта карта уже давала пищу, однако же многое еще было неясно. Необходимо было еще разведать то, что лежало тут, возле самого лагеря, начиная с первых шагов за проволокой, чтобы стал ясен первый час боя, исходная часть операции.

Ведь группы разведчиков, выходя из лагеря, боялись задержки в прилегающей к лагерю зоне. Они стремились скорее вырваться из охраняемого круга. Поэтому расположение ближних постов, телефонная сеть, система сигналов тревоги, пулеметные гнезда вокруг лагеря — все было неясно.

— По этим данным разработать план начала восстания немыслимо, — после нескольких дней размышления раздраженно сказал Муравьеву Барков. — Изнежились! Изволите видеть, наши бойцы могут идти только без выстрела… А на фронте разведку тоже ведут с гарантией за сохранение жизни?! Тогда уж откажемся разом ото всего!

— Ну, ты ясно скажи: чего же ты требуешь?

— Требую дать в разведку здоровых, надежных людей, требую дать настоящих бойцов, которые пойдут просто резать проволоку в ночную пору, вызовут на себя огонь часовых, попытаются прорваться вперед, чтобы мы увидали, откуда летят ракеты, откуда бьют пулеметы… Все чтобы наблюдать, понимать! — все более раздражался Барков. — Я бы послал из своей команды, со склада, но нашу команду нельзя компрометировать в глазах немцев, — она нужна всему лагерю.

— Все ясно, — согласился и Муравьев.

В эти дни после двухнедельного отпуска возвратился из Австрии Оскар Вайс.

При его отъезде Сашенин вручил ему на дорогу два экземпляра устава АФ-групп для передачи русским военнопленным. Один экземпляр Вайс привез обратно.

— Отдал одной команде, а в другой все новые люди. Я не решился. Русские тоже не все хорошие! — сказал он Сашенину. — Вот из Австрии русские что тебе передать велели, — добавил он, отдавая выпоротый из подмышки пакет, в котором оказалась листовка ПУРККА о том, кто таков Власов, и листовка англо-американцев о партизанском движении на Балканах.

Листовка Политуправления! Она была напечатана на простой газетной бумаге, сильно потрепана и потерта. Но это было обращение родины. Голос родины слышал в нем каждый военнопленный. Она должна обойти все руки. Даже не текст был важен: в книжечке, выпущенной Баграмовым по поводу Власова, была та же суть, даже в словах, в выражениях многое совпадало. Но это была подлинная листовка, напечатанная в советской типографии, там, за линией фронта…

Ее обернули в целлофан, чтобы не терлась, аккуратно заклеили пластырем и пустили по всем баракам, из рук в руки.

На другое утро Оскар Вайс зашел навестить Шаблю. Тот лежал, ослабевший после тяжелого сердечного приступа.

— Никифор, ты читал? — спросил Вайс.

Шабля не понял, о чем идет речь. В последние двое суток его ничем не тревожили, думая только о поддержании жизни.

— Русскую прокламацию я привез сам из Австрии, — с гордостью сказал Вайс. — Ты прочти. Ведь это в Москве печатали. Понимаешь — в Москве! Ты прочти — тебе станет легче. Там сказано, что фашизм непременно будет разбит…

— Я знаю и так, что скоро ваш Гитлер капут, — поддразнивая Вайса, со слабой усмешкой сказал Шабля.

— Наш! Наш! Какой же он к черту наш!.. Нужен он нам, как холера!.. Я был сейчас в Австрии. Голод! Весь народ только и ждет конца этой проклятой войны.

— А почему ваш народ не восстанет? — спросил Шабля может быть в сотый раз.

— Почему?! — со злостью передразнил Вайс и вдруг тихо добавил: — Скоро дождемся! Уж скоро! Будь он проклят еще раз! — И, хлопнув дверью, выскочил из барака.

На другой день с утра Оскар Вайс вошел в барак, чтобы проведать Шаблю. Возле постели Никифора стояли в молчании Гриша Сашенин, Сема Леонов, Волжак, доктор Глебов, Баграмов, Муравьев и еще несколько соседей Никифора по бараку.

Шабля лежал, плотно сжав губы под темными небольшими усами. Веки с длинными ресницами были спокойно опущены, всегда аккуратно выбритое лицо поросло рыжеватой щетинкой, широкие скулы угловато выпирали над запавшими щеками.