Геннадий Гончаренко - Годы испытаний. Книга 1

Валерия Кузьминична игриво вскинула брови.

- Это вы к чему, собственно говоря? Боевая романтика - не моя стихия. Я человек искусства… И, кстати, когда он воевал где-то в Финляндии, мы, к счастью, не были знакомы…

- А вот я со своей женой всю гражданскую войну исколесил по полям, и на коне, и на тачанке. - И тут же, увидев, что его собеседница обидчиво поджала губы, оборвал начатый рассказ и тяжело вздохнул. Помолчав, продолжал более резко:

- Не любили вы человека, с которым жили, вот что я скажу вам. Просто так, временно исполняли обязанности жены, как бы не на утвержденной должности состояли при этом.

Валерия Кузьминична сняла перчатки, игриво похлопала ими по круглой коленке.

- Какая там любовь!… Что же вы хотели, чтобы я любила этого алкоголика?

- Алкоголика?

- Вы сомневаетесь или просто меня разыгрываете? Да если хотите знать - мне теперь нечего скрывать, - он пил каждый день утром и вечером по стакану водки и, не закусывая, уходил на службу учинять разгон своим подчиненным.

- И это в служебные дни! - привстал и насмешливо покачал головой Русачев. - Ну, а что же тогда он делал в праздники?

- В праздники он напивался, как сапожник, в стельку… Канашов один способен выпить четверть водки. И тогда, боже мой, он невменяем… Сквернословит, все бьет, говорит, что во всей, дивизии нет ни одного умного командира, что все бездарные и подхалимы. Да он несколько раз направлял на меня револьвер и грозил застрелить…

Русачев в начале разговора с Валерией Кузьминичной склонен был поверить ей, но постепенно, слушая о новых и новых семейных «преступлениях» Канашова, весь сжимался в пружину. Иногда ему хотелось остановить эту женщину, ошалевшую от ненависти к мужу, опровергнуть ее, он понимал, что она ему говорит ложь и что она сама не верит во все это. Что пришла она на беседу с ним не из чувства искреннего желания вернуть потерянного дорогого для нее человека, а привела ее сюда злоба на него, чувство лютой не знающей удержу мести. И чем больше нагромождала она одну клевету на другую, тем яснее было для Русачева, что за человек сидит перед ним. И когда она, наконец, дошла до подлости, Русачев не вытерпел. Он поднялся с кресла и, побагровев, крикнул:

- Вон отсюда! Чтобы и духу вашего здесь не было!

Она испуганно взглянула на него, шарахнулась в сторону.

Но у самых дверей, обернувшись, зло взглянула на него колючим, уничтожающим взглядом.

- А, так вы покрываете все его темные дела? Хорошо, я найду на всех вас управу! И на вас и на ваш политотдел, который бездействует.

- Вон отсюда! - снова рявкнул Русачев, уже теряя всякую волю над собой, и ударил кулаком по столу так, что чернильница, подпрыгнув, упала на пол, разбрызгивая фиолетовые капли на навощенном до блеска паркетном полу.

2

Придя домой после беседы с женой Канашова, взволнованный Русачев долго не мог найти себе места.

Марина Саввишна сразу отправилась в погребок, достала маринованных грибков, сделала салат и, налив стаканчик вишневой наливки, подошла к нему.

- Покушай, голубчик, - предложила она ласково, обнимая мужа и гладя его черные, подернутые нитями седины волосы.

Но Василий Александрович, даже не взглянув на нее, резко поднялся и заперся в своей комнате. В нем еще были слишком свежи воспоминания о стихийном переселении в новый дом, и он считал жену главной виновницей и заводилой.

Долго он сидел, закрыв глаза. Потом достал два пожелтевших от времени номера журнала, где была напечатана его статья о коннице, в наступлении. И, наконец, вытащил из ящика стола отпечатанную на машинке статью. Ее вернула эта же редакция накануне Нового года. В ней он излагал свои мысли о коннице как одном из основных подвижных средств в современной операции. Редакция со многими положениями, выдвинутыми им, не согласилась, отрицая ведущую роль конницы в будущей войне, требовала от него кое-что обосновать, а отдельные места переделать. Он обиделся и не стал ничего переделывать. С каждым днем он все больше и больше относился с недоверием и даже боязнью ко всему, что могло поколебать его авторитет, заслуженно добытый умелым и смелым командованием в годы гражданской войны.

А вскоре прибыл к нему в дивизию служить «баламут» Канашов. Русачев скрепя сердце терпел его начинания, он боялся, что этот «новатор» подведет его. И в то же время понимал: зажимать новое, что вводил Канашов в боевую подготовку и обучение войск, нельзя. Не раз он пытался разобраться, кто же такой Канашов: карьерист, ищущий только служебных успехов, или действительно деловой командир с творческими наклонностями? Он не мог отказать Канашову в его неиссякаемой энергии, умении видеть важное, но в то же время он считал себя обязанным сдерживать его «необузданные желания и порывы».

Первое время он был убежден, что Канашову с ним тягаться трудно. Ведь у него, Русачева, за плечами многолетняя армейская служба, боевой опыт гражданской войны и у командования он на хорошем счету, его ценили, ему доверяли, считали одним из опытнейших командиров. А что перед ним Канашов? Командир хотя и не из молодых, но все же у него нет всех тех качеств, которыми обладал он.

Время шло, и Русачев начинал понимать, что весь его авторитет и особенно его опыт гражданской войны теряют свое былое значение, а сам он, не желая учиться, отстает от жизни. Впервые остро он почувствовал это с приходом в дивизию Канашова.

Прошлой осенью после тактических учений начальник боевой подготовки округа вызвал к себе Канашова и советовался с ним о причинах недостатков в проведенных учениях. Да и сейчас, несмотря на этот печальный случай во время учений, генерал признал подготовку полка хорошей. Это больно задело самолюбие Русачева. А на разборе учений генерал говорил о том, что некоторые большие начальники не готовятся серьезно к учениям и собираются руководить ими, как проезжий дирижер чужим, хорошо сыгранным оркестром. Русачев принял этот упрек в свой адрес.

«А в последнее время Канашов совсем обнаглел. Он, как ретивая лошадь, закусив удила, делал все, что считал необходимым в боевой подготовке, даже не советуясь. И когда я его одернул, он мне такое выпалил, что хоть стой, хоть падай. Хорошо, что мы были вдвоем, и этого никто не слышал. «Я, - говорит, - на ваше начальственное положение, Василий Александрович, не посягаю. Любите вы это самое положение, что ж…». И это звучало так: «Разве можно винить тебя, если ты на большее не способен? Только не мешай и мне дело делать…»

И Русачеву неприятно было, что Канашов разгадал его слабости и дерзко их обнажил. Может быть, это и породило у Русачева в последнее время чувство подсознательной боязни откровенного разговора с глазу на глаз. При посторонних Канашов не мог ему сказать этого, ибо хорошо знал жестокие законы дисциплины и не хотел их испытывать на себе. К тому же он был достаточно умен, чтобы нарочито обострять отношения.

Русачев порывисто поднялся и опять торопливо зашагал. Ходил он долго, пока не устал. Тогда снова сел, закурил и опять встал, вспомнив, что сегодня получена еще одна срочная шифровка из штаба округа - приказывали направить в их распоряжение подполковника Канашова. Его расстроило это приказание. А вдруг действительно Канашова отстранят? В течение нескольких дней после того, как Канашов был предупрежден им о неполном служебном соответствии, Русачев не решался отправлять рапорт на имя командующего с просьбой снять Канашова с командования полком. Надвигалась ответственная полоса боевой подготовки войск - летняя учеба. Надо было строить новый лагерь. Зарницкий по нескольку раз в день напоминал комдиву о рапорте. И, наконец, рапорт был отослан. Но теперь Русачев почему-то вдруг подумал о том, что этого не надо было делать…

«Надо до отъезда Канашова в округ поговорить с ним по душам о его семейных делах. Может быть, еще удастся их примирить. Канашов грубый по натуре человек. Мог погорячиться из-за дочери и оскорбить жену. Ведь до приезда дочери они жили в согласии. Нет ничего запутанней, чем отношения между мужем и женой… И тут, пожалуй, Коврыгин односторонне подошел к решению вопроса, обвиняя во всем Канашова. Мне ведь тоже поначалу так показалось. А теперь нет сомнения, что виновны и он и она. И даже она больше». Сам себе Русачев признался, что он не жил бы с такой скандальной женщиной.

Поразмыслив обо всем, Русачез позвонил домой к Коврыгину:

- Вечер добрый, Петр Петрович. Не разбудил? Читаешь? Полезное занятие… У меня сегодня был разговор с женой Канашова. К тебе приходила? Грозилась? Ну пусть пишет… По-моему, разбирать Канашова на дивизионной парткомиссии не следует… Ограничимся вызовом и предупреждением. Пусть сам решает этот вопрос по-серьезному - будет ли он с нею жить или нет?… Ты ведь знаешь: силой мил не будешь. Вот так. Ну, будь здоров…

3