Степан Злобин - Пропавшие без вести

Обитатели барака понимающе переглянулись.

— В холуи к фашистам, значит, пошел, а издыхать тебя, сволочь, кинули к нам же, в ту же помойку! — сказал Шурка Кольцов, тощий как смерть, молодой санитар, понимавший, что умирает и все равно уже не дождется конца войны…

Под полными ненависти и презрения взглядами обитателей барака Морковенко вспотел, и бледность сменилась на его лице яркой краской.

— Я… Я тоже… больной! — надсадно выкрикнул он.

— Не пугайтесь! Я до вас не коснусь. Пусть вас лечит старший врач блока, — отчеканил Варакин и вгорячах возбужденно выскочил из барака.

— Миша! Миша! Шинельку накинь, — догоняя его с шинелью, заботливо умолял Волжак. — Куда ты в одной венгерке! Прохватит! Смотри, какой дует!..

В самом деле, навстречу дул влажный и резкий метельный ветер. Но Варакин, задыхаясь, шагал на пустырь с нежданной энергией.

— Дай отдышаться, Кузьмич. Видишь, какое со мной! — сказал он, натягивая шинель.

— А чего же не видеть! Все видят! — ответил Волжак. — Вот то-то и дело!.. А я так считаю: ты понапрасну отрекся его «полечить». Камфарного маслица в жилу ему, как тому — помнишь, рассказывал я тебе? — Степке-фашисту…

Варакин круто остановился.

— Ты что? Ошалел?! — строго одернул он. — Ты понимаешь, что значит врач?! Врач никогда не может употребить свои знания во вред человеческой жизни. Этот фашист меня погубил, и все-таки я…

— Да, чудак, не только тебе он враг, а всем нашим людям. Оздоровеет — снова в доверие к немцам войдет, станет опять комендантом…

— Тебе все слова как об стенку горох! — раздраженно сказал Варакин. — И вправду продует тут к черту бока! — досадливо вдруг добавил он, ежась от ветра. — Идем-ка в барак.

Проводив Варакина до двери, Волжак пустился к Баграмову.

— Иваныч, да что же такое?! К нам палача поместили! Неужто нельзя его к ноготку, как поганую вошь?! — напористо окал Волжак.

Лешка Любавин держал в руках только что полученное заявление Морковенко. Бывший «пан комендант» изложил на этом листе всю свою биографию: после того, как перешел добровольно в плен и служил комендантом вооруженной полиции в Зеленом лагере, он командовал карательным батальоном в лесах Белоруссии и за это имел награды. Во время его служебной командировки в Минск больше половины его батальона перешло на сторону партизан. Тогда фашисты его упекли снова в лагерь военнопленных и послали в Шварцштейн переводчиком. Теперь, оказавшись больным, он попал в ТБЦ. Морковенко писал, что здесь, в лазарете, он обнаружил опасных преступников, которых возглавляет доктор Варакин, и умолял спасти его жизнь, доказывая, что по закону он должен быть не в лазарете военнопленных, а в спец-лазарете.

Лешка Любавин был в растерянности, — без Володьки Клыкова он не знал, к кому сунуться.

Озадаченный, в тяжелом раздумье, Лешка не заметил, как в комнатушку абвера зашел Мартенс.

— Что задумался, Леша? — спросил тот.

— Голова болит что-то, господин переводчик, — ответил Лешка, неприметно сунув под бумаги заявление Морковенко.

— Шнапсу стаканчик — и все пройдет! Жалко, нет у меня сегодня. А ты попроси в аптеке, — подсказал. Мартенс.

— Пожалуй, схожу попрошу! — оживился Безногий. Да, это была идея! Юрка — вот кто должен был послужить Любавину вместо Клыкова.

— На сегодня работе уж скоро конец. Сходи попроси. Глоток спирту не хуже шнапса. А я уезжаю…

Мартенс запер свою канцелярию и вскочил на велосипед.

Но с Юркой откровенный разговор у Любавина не получился. Как с ним заговорить? Испугается Ломов — и только… Они сели за шахматы, сыграли партию. Потом Лешка выклянчил рюмку спирта и «хлопнул» ее из аптечной мензурки, сразились еще раз. В этом не было ничего удивительного: Лешка не в первый раз заходил к аптекарю посидеть за шахматами, хотя понимал, что тот ждет не дождется ухода гостя.

После ухода Лешки Юрка поднял возле своей койки заявление Морковенко. Он выскочил как ужаленный из аптеки и столкнулся с Баграмовым.

Под карбидной лампочкой Емельян разбирал с трудом немецкое заявление Морковенко. Вызвали переводчика Сашку Беззубого, и все стало ясно.

— Не мог Лешка такую вещь потерять случайно! — с уверенностью сказал Баграмов. — Ты хорошо его знаешь? — спросил он Ломова.

— Встречаемся — так приветствие отдаем. Я его — Леша, он меня — Юра. Спиртику соображаю ему иногда… Вот в шахматы он в последнее время повадился… Записку я думаю сжечь. Спросит — скажу, что не видел.

Баграмов кивнул. Сидя рядом на койке, они оба молча задумались.

— Не убить Морковенко — так он новое завтра настрочит, а придавить — значит Лешке себя отдать с головой, — сказал Юрка.

— Созывай Бюро. Нужно срочно, — решил Баграмов.

Ломов стоял, охраняя аптечную дверь, за которой только что окончилось совещание Бюро. Люди один за другим уходили.

— Юра! — позвал из аптеки Кумов. — Ты знаешь ребят в бараке у Краевца?

— Конечно, — входя, сказал Ломов.

— Сегодня же нужно с этим типом покончить. Там найдутся надежные люди?

— А при чем барак Краевца? — удивился аптекарь.

— Морковенко боялся остаться с Варакиным и сам просил Глебова о переводе. Тот согласился. После обеда его уже перевели.

— Поручите все мне, товарищ майор. Будет исполнено, — энергично сказал Юрка.

— Ты человек надежный, Юрий, — сказал Муравьев, — но все-таки расскажи, как ты намерен осуществить задачу. Мы не имеем права взвалить на одну молодежь такое опасное дело!

— Разрешите идти выполнять? — вместо ответа уверенно по-военному спросил Юрка.

— Ну, выполняй! — согласно кивнул Кумов. — Вот боец! — добавил он вослед Ломову, который, желая понравиться майору, может быть чуть-чуть рисуясь, ловко, по-военному, вышел из помещения аптеки.

Баграмов всю ночь не спал, беспокойно ожидая возвращения Юрки.

Типичный мальчишка от Нарвской заставы, Юрка, не будь революции, наследственно попал бы в рабочие Путиловского завода, где работали его дед и отец. Теперь судьба дала ему школу-семилетку, направила в военно-морское училище, там наградила аптечной латынью и химией, призвала в комсомол, а потом ввела кандидатом и в партию. Но сколько еще в нем осталось от наивно-щеголеватого «клешника» ленинградской окраины, где каждый с детства непременно чувствовал себя моряком и завидовал развевающимся ленточкам военморов! А Юрка к тому же и в самом деле был призван во флот, и хотя не успел в своей жизни поплавать, все-таки даже здесь, в плену, неизменно ходил в морском кительке с якорями и в черной морской шинели.

За далекою Нарвской заста-авойПарень идет молодой… —

постоянно напевал Юрка, особенно вечерами, когда кипятил одни и те же декокты в эмалированном ведерке на высокой чугунной печке.

Свертывать развешенные порошки в аптеку сходились несколько друзей-фельдшеров. Когда свертываешь порошки, петь нельзя — порошки разлетаются. Пока все работали, кто-нибудь один, чаще всего — Баграмов, читал что-нибудь вслух, а если освобождался Муравьев, то, читал наизусть стихи или вел пересказ бесчисленных книг по памяти. Дружба, надежность, уверенность друг в друге связывали этих ребят. Емельян мог ясно представить себе, что именно к этим товарищам и сегодня обратился Юрка за помощью…

Перед утром Баграмов поднялся с койки и начал шагать из угла в угол по тесному помещению. Хотелось курить, но мало было махорки, нужно было оставить Юрке.

«Трудно будет ему… Тяжелое дело казнь, даже предателя!» — думал Баграмов. И перед его глазами встала картина смерти Степки-фашиста. Образ был ярок, отчетлив, но не будил теперь никаких особенных чувств, а в первое время он был навязчив и тяжек, когда то и дело являлся во сне выгнутый, по выражению Волжака, «как мороженый лещ», Степка-фашист…

Но Степка-фашист был уголовник, неграмотный хулиган и бандит. Там все проще. А Морковенко? Ведь вот он опять, этот проклятый вопрос! Ведь Морковенко был совершенно благополучнейшим гражданином в СССР. Может быть, слишком уж благополучным? Может быть, некий избыток благополучия губит людей, порождает в них буржуазность, лишает моральной устойчивости, вплоть до того, что они уже не мыслят и жизни без избытка «удобств», и в любой обстановке такая дрянь готова даже давить людей, чтобы быть «начальством»? Ведь, опередив всяких власовцев, этот «пан комендант» расправлялся с советскими гражданами мордобоем, мучительством, издевательством, угождая фашистам…

— Ну как? — тревожно спросил Емельян, когда с первым движением в лагере в аптеку с потемневшим лицом и обвисшими подглазьями вошел Юрка.

— Все в порядке, — глухо сказал аптекарь и устало сел на койку Баграмова. — Вот только не знаем, что делать с «могил-командой», — добавил он, деловито свертывая предложенную Емельяном закрутку.