Федор Галкин - Сердца в броне

Наступил опасный момент. Большой незнакомый город укрылся за темным саваном: поди сориентируйся, что к чему и как выбраться из этого враждебного лабиринта улиц, улочек и переулков. Но Дьяченко и тут не растерялся.

— Включить фары, выходить на основную улицу! — приказал он танкистам. — Сбор у шоссе на северной окраине. Ориентироваться на зеленые ракеты.

На некоторых перекрестках гитлеровцы сумели организовать противотанковую оборону, используя для этого зенитные пушки, которыми город располагал в достаточном количестве. Ведя сосредоточенный огонь, им удавалось иногда расчленять колонну, заставлять отдельные машины повернуть в переулки, чтобы искать обходные пути.

Некоторым пушкам, впрочем, так и не пришлось выстрелить — одни попали под гусеницы, другие, хоть и вели огонь, но, ослепленные светом фар, не могли взять на прицел быстро мчавшиеся машины. Остановить стремительный бег танков на север уже ничто не могло.

На площадях и в узком лабиринте улочек грохотали пушки советских танков. Ведя огонь на ходу, танкисты продвигались к северной окраине города. А он становился все мрачнее и мрачнее, и все меньше признаков жизни можно было обнаружить на его улицах. В эту непроглядную ночь они превратились в сплошные черные ущелья. В одну из них и попал в разгар боя взвод младшего лейтенанта Алейникова. Миновав т–образный перекресток и сбросив с рельсов остановившийся трамвай с прицепом, взвод вскоре оказался в узком тупике. Двух- и трехэтажные кирпичные здания черными видениями встали над машинами, как деревья в дремучем лесу. Где‑то неподалеку за домами гремели выстрелы танковых пушек, оттуда доносился сухой металлический скрежет гусениц. Иногда вслед за выстрелами взлетали зеленые ракеты. Там пробивалась на север основная группа Дьяченко. И Алейникову нужно было спешить туда. Но путь взводу закрыли массивные темные здания с высокой шестигранной башенкой, из которой, полыхая вспышками, бил станковый пулемет. Алейников попытался найти проход, но понял, что в темноте это не удастся — лишь напрасно потратит время. Он принял решение немедленно повернуть назад. В это мгновение в наушниках прозвучал сердитый, немного хриплый голос Дьяченко:

— «Фогат»! «Фогат»! Я «Давка». Куда пропал? Тебя не слышу. Выходи на основ…

Голос командира неожиданно оборвался, послышался треск, писк, затем вообще стихло.

— Все кругом! — распорядился Алейников.

Головной танк развернулся так, что под гусеницами задымила мостовая. Вслед за ним развернулись и другие машины. Машина Алейникова рванулась обратно к перекрестку, на котором догорал опрокинутый трамвай. И только она поравнялась с угловым домом, как оттуда в упор выстрелила по ней пушка. Танк крутанулся и, уткнувшись в каменное здание, остановился. Мотор заглох. «Следующим выстрелом пропорет нас насквозь», — мелькнуло у Алейникова. Но второй выстрел не последовал. Пушка вместе с расчетом угодила под брюхо другой подоспевшей машины, а третья, развернувшись на месте, выбросила из‑под своих гусениц обломки металла и клочья обмундирования. После этого обе машины тоже остановились. Головной танк не получил серьезных повреждений, но механик–водитель старший сержант Каменев был ранен в голову. Его заменил Алейников.

— Командуй взводом, — приказал он Берегову, поудобнее усаживаясь на сиденье водителя, — а я поведу.

Снова зло взревел мотор. Утопив движением правой ступни педаль газа до упора, Алейников резко толкнул вперед рычаги управления. Машина взяла с места и, постелив перед собой фарами яркое белое полотно света, понеслась по переулку. За ней, словно привязанные невидимой нитью к красным зрачкам задних фонарей, двинулись два остальных танка. Они не включали фар.

Машины подошли к выходу на пересекающуюся большую улицу, и тут в луче фар мелькнуло несколько серых человеческих фигур. Полусогнувшись, они быстро перебегали переулок и вскакивали на крылечко углового двухэтажного дома. Но прежде чем укрыться за парадной дверью, немцы на секунду остановились, обернувшись лицом к накатывающемуся на них танку. Этого Алейникову было достаточно, чтобы рассмотреть на них офицерские шинели и фуражки с белыми воронами на высоко вздернутых тульях, а над крыльцом — большую вывеску, золотыми буквами сообщавшую, что здесь находится кафе–ресторан.

— Гитлеровская офицерня, — передал Алейников. — Долбанем их! — прибавил он. Рывком взял на себя правый рычаг управления, круто развернул танк и с полного хода протаранил дверь ресторана так, что четверо десантников еле успели соскочить с машины. Крылечко и дверь заведения с треском рушатся. Надломившись, оседает массивная деревянная лестница, ведущая на вто–рой этаж здания. Под ее обломками остаются вбежавшие сюда фашистские офицеры.

— Куда, Андрей, забрался? — возбужденно воскликнул Берегов, когда пыль, поднятая упавшей лестницей, немного осела.

— В кабак, Павло, видишь, столики накрыты. Только рановато нам еще ужинать, да официанты куда‑то смылись, а я, знаешь, не привык без обслуживания… Давай назад!

Танк дает задний ход и, вынося на себе обломки парадного, выходит на улицу. Приняв обратно десантников, Алейников снова встает в голову взвода и ведет его на север.

По широкой улице, на которую вышел взвод, волнами расстилался клочковато–черный дым. Впереди лизали воздух языки багрового пламени: горела «тридцатьчетверка». Поравнявшись с ней, Алейников заметил в отсвете огня башенный номер танка комбата. Но людей вокруг машины не было. «Значит, комбат и замполит перешли в другие танки», — решил Алейников и увеличил скорость.

Лишь к одиннадцати ночи отряд Дьяченко, раздавив несколько пушек, пробился к шоссе на северной окраине города и вышел в намеченный район. Здесь танкисты немедленно оседлали шоссейную и железную дороги и заняли круговую оборону. Кончалось в баках горючее, на исходе боеприпасы, сели аккумуляторы. Кононенко собрал ребят на летучее партийно–комсомольское собрание. И в немногих словах изложил обстановку.

— Позади нас море. — Сказал он. — Впереди и на флангах — враг. Отходить нам некуда да и незачем. Будем же драться до последнего вздоха. Отплатим фашистам за смерть наших матерей и отцов, за поруганных жен, невест, сестер, за кровь и слезы детей наших!

Ответных речей на этом собрании не было. Всем было ясно, что они в логове деморализованного, но еще сильного и непобежденного врага, что впереди предстоит схватка не на жизнь, а на смерть.

Остатки боеприпасов решают распределить поровну между экипажами.

— Кончатся патроны, будем драться гранатами, не будет гранат, пустим в ход ножи, — звучит в темноте гу–стой баритон Гриши Сувалова — парторга батальона.^ А если… — парторг замолчал, подбирая нужное слово.

— А если затупятся ножи, будем грызть фашистские глотки зубами, — продолжил за парторга Каменев, поправляя окровавленную повязку на своей голове.

Решение было таким же коротким, как само собрание.

— Будем стоять! Выстоим.

С рассветом начались атаки противника. Группы пехоты, прорывавшиеся в Померанию, пытались сбросить смельчаков с магистрали, но успеха не добились. Две попытки врага пробиться в Померанию железнодорожными эшелонами также потерпели неудачу. Паровозы, искромсанные снарядами танковых пушек, беспомощно застыли на рельсах и остановили все движение.

Не успели разделаться с железнодорожными составами, как Дьяченко заметил в снежном мареве движущееся, словно айсберг, двухпалубное грузовое судно. Поднимая носом крутые буруны, оно шло по заливу в двух километрах от берега, держа курс на запад. В бинокль было видно, как глубоко в воде, ниже грузовой ватерлинии, сидело судно, а на нижней и верхней палубах кучно толпились люди.

— Из под Кенигсберга или из Пиллау пробирается, — выругался Дьяченко. Он обратился к замполиту. — Награбленное вывозят. Может быть, «поприветствуем» их парой осколочных?

— А не далековато?

— На пределе, а все же достать можно.

Первый снаряд, подняв водяной столб, упал метрах в двухстах от парохода. Второй, выпущенный через минуту, разорвался между палубными надстройками. Пароход резко развернулся и начал отходить к северо–востоку. На его палубе возник пожар.

— Пусть пожарятся, — удовлетворенно заметил Дьяченко. — А то уж больно комфортабельно плыли.

Вскоре совсем близко от берега показалась самоходная баржа. Выбрасывая из небольшой трубы кольца черного дыма, она тоже держала курс на запад.

— Никак, прямо к Эльбингу нацеливается, — усмехнулся Кононенко. — Давай, комбат, пожертвуем еще один снаряд. А?

Грохнул пушечный выстрел. Снаряд разорвался, уда–рившись в борт посудины выше ватерлинии. Баржа неуклюже стала поворачиваться, пыхтеть, держа курс на север.

— Этой довольно. Потопить нам ее все равно не удастся, а каждый снаряд еще может нам стоить жизни, — подытожил Кононенко.