Луи де Берньер - Бескрылые птицы

Я ничего не имею против Али и Мохаммеда, но не такие они люди, с чьими женами я бы дружила, если вы меня понимаете. Мой супруг ходжа Абдулхамид, да пребудет он в раю, был весьма ученым человеком, а такое бесследно не проходит. Женщина, что вышла за ученого, постепенно и сама мудреет, как впитывает воду глиняный горшок, она многому научится, если держит уши открытыми, и ей нет нужды водиться с женами снегоноса и пиявщика, хотя для Аллаха все равны. Вы только подумайте — жить в дупле дерева! С ослицей и четырьмя детьми! Не знаю, кого мне больше жалко — жену, детей или ослицу, хотя все они выглядели вполне счастливыми, чего не скажешь о Рустэм-бее.

Так о чем я? Ах да! Значит, Али и Мохаммед, покачивая головами, желают мне покоя, а сами притащили на осле целый воз беспокойства, причем мой дорогой муженек ни словом не обмолвился. Он в кофейне покуривает кальян и играет в нарды с Али-кривоносом, успокаиваясь после кутерьмы на площади, о которой я узнаю только потом, потому что все пропустила, хлопоча по дому не в пример другим.

— Мир вам, Айсе-ханымэфенди, — говорит Мохаммед. — Мы привезли вам зина ишлейен кадын. — Прямо так и сказал, слово в слово: «Мы привезли вам прелюбодейку».

— Прелюбодейку? — спрашиваю я. — Какую еще прелюбодейку? Зачем мне прелюбодейка? Я не просила никаких прелюбодеек. Мир и вам.

— Айсе-ханымэфенди, — говорит Али, — ходжа Абдулхамид лично приказал везти ее сюда, чтобы, коли жива, иншалла[32], заняться ею, а коли померла, иншалла, опять же ею озаботиться. Значит, как оно ни повернись, иншалла, надо с нею валандаться.

— Имам-эфенди сказал, что вы с нею разберетесь, — подхватывает Мохаммед, а Али добавляет:

— Иншалла.

— Ах так? — говорю я, и они кивают. — И кто же эта прелюбодейка? Наверное, я имею право знать?

— Это Тамара-ханым, — отвечают. — Жена Рустэм-бея.

«Ужо задам я муженьку перца! — думаю я. — Пусть еще попросит тайком прогуляться с ним в луга!»

— Рустэм-бей убил ее любовника у дверей женской половины, а имам не дал толпе забить ее камнями. — Парочка переглядывается, а я лишь потом в бане узнаю, что эти красавцы тоже швырялись камнями вместе с христианами, которые вечно лезут не в свое дело.

Я надуваю щеки и улыбаюсь, хотя в душе проклинаю судьбу, мужа, Рустэм-бея и его опороченную жену.

— Ладно, — говорю я, — положите ее на солому в хлеву. — Ни тот, ни другой не хочет к ней прикасаться. — Не валяйте дурака!

По правде говоря, мне самой не хочется до нее дотрагиваться, но все же мы перетаскиваем ее в стойло под домом, где по ночам фыркает, пускает ветры и топчется Нилёфер, поди тут усни, когда через пол все слышно.

И вот Али отправляется в свое дупло к жене и детям, Мохаммед, наверное, идет ловить пиявок, хотя на дворе почти ночь, может, и не пошел, чего уж идти-то, а я торчу в конюшне с прелюбодейкой, которая то ли жива, то ли нет, такие вещи в руках Аллаха, поскольку начальник, в конце концов, он.

Радости мало. Вот бы, думаю, муженек, мир ему, порезал себе руку, уж я бы сыпанула ему в рану соли, уксусом бы полила да лимонным соком, чтоб ему пожгло хорошенько! Пусть бы Нилёфер ему ногу отдавила, чтоб ноготь почернел! Тут, слышу, цокают копыта — возвращается Абдулхамид. Слезает с седла, встречается со мной глазами и быстренько отводит взгляд, потому как чует, что я не в духе и готова всыпать ему по первое число. Муж поднимает руку, будто хочет меня утихомирить, а я говорю: «Добро пожаловать домой», и сама вот этак кривлю губы.

— Она жива? — спрашивает Абдулхамид.

— Не знаю, — говорю, — еще не смотрела. И какой же это муж захочет, чтоб его жена пачкала руки, обихаживая гулящую? И что же это за человек, если он притаскивает в дом прелюбодейку, когда у него три юные дочери, которых нужно охранять от распутства, заразного, как вшивость, что всем известно, а дочки-то незамужние и чисты, словно цыплятки, намедни вылупившиеся из яйца?

— Куда ты ее положила? — спрашивает ходжа. — Ой, жена, смотри, если не позаботишься о ней, придется мне, а блудница склонит мужчину к распутству скорее, чем невинную девицу.

Ну я-то понимаю — Абдулхамид шутит, ведь он известен своим целомудрием.

— Мне работы хватает, — говорю я. — Нужно и хлеб испечь, и прополоть, и соткать…

А он опять поднимает руку и говорит:

— Мой тюльпанчик…

Он всегда называл меня «мой тюльпанчик», прекрасно зная, что это сработает безотказно, да пребудет он в раю, и, когда по весне распускались дикие тюльпаны, Абдулхамид говорил: «Жена, пришли твои сестрички».

Я, конечно, размякла, а он спрашивает:

— Тюльпанчик мой, какие пять столпов ислама?

Я понимаю, к чему он клонит, и отвечаю:

— Когда ты не прав, всегда стараешься повернуть так, будто Аллах на твоей стороне.

Это его не сбивает.

— Милосердие, — говорит он, — не только в том, чтобы кидать куски нищим и делать пожертвования.

— Вот уж не думала, будто в том, чтобы прибавлять жене работы.

— Аллах вознаградит тебя в раю, — не сдается он.

— Ты меня так вымотаешь, что мне туда не добраться, — говорю я и все же иду взглянуть на Тамару.

Признаюсь, поначалу я сочувствовала Рустэм-бею. Представляете, какое несчастье: его отец отправился на хадж в Мекку, а в тот год все паломники заразились чумой, старик тоже подцепил и помер, потом его жена, а после один за другим их дети и вообще полгорода, а мы трясемся, потому как такого мора в наших краях еще не бывало, хотя подобное случается почти каждый год. Многие поправились, но богатейший в округе человек остался в огромном роскошном доме вдвоем с ручной куропаткой и чуть не сгинул от горя и одиночества, а потом взял и женился на холодной гордячке, которая даже в бане ни с кем не разговаривала и взяла в любовники известного злодея, что доказывает — Аллах богатства не чтит, хотя многие втайне радовались, есть у нас такие, кому неймется, им просто нож вострый, если кто-то живет получше ихнего.

Ну вот, опускаюсь на колени и сразу вижу, что Тамара жива и слезы у нее ручьем текут. Ни до, ни после я не видела, чтобы кто-нибудь так плакал — ни всхлипа, только слезы по щекам катятся, будто они сами по себе. Ну, я вытерла ей рукавом лицо, и сердце у меня размякло. Знаете, почему? Увидала я такую печаль на лице девушки, что и передать не могу. Абдулхамид спросил из-за двери, жива ли, а у меня горло перехватило, ну вы же меня знаете, я мягкая. Шепнула ей: «Пойду воды вскипячу», — пошла наверх, кликнула дочек и говорю:

— Надо дело сделать, только помните: она блудница, глядите у меня, не заразитесь блудом, иначе отвезу вас в Халеб и продам арабу с пятью женами, я не шучу.

Старшая дочка Хассеки, вы ее знаете, спрашивает:

— Мамочка, что такое «блудница»?

Будто не знает, а две другие девчонки хихикают в руку, я подбочениваюсь и стараюсь быть серьезной, но тоже улыбаюсь, и тут серьезу конец, и мы беремся за дело.

Для начала я говорю «Бисмилла аль-рахман аль-рахим», дескать, с Аллахом у нас лады, Хассеки приносит тюфяк, девчонки тащат лампы, веревки и занавеси — хотим выгородить уголок, чтобы Тамаре не пришлось любоваться кобылой и на нее чтоб никто не глазел, особенно Абдулхамид. Снимаем с нее одежду, ведь ее били камнями и пинали, а она лежит, и только слезы ручьем. Раздели мы ее, и у меня сердце сжалось — огромный кровоподтек на голове, да еще сломаны ребра и ключица. Дышать ей больно, только мы ее шевельнем, она скулит, как собака.

Я еще в бане заметила, какая Тамара красавица — маленькая, стройная, а грудки круглые, что твои гранаты; любая мамаша пожелала бы такую жену на радость своему сынку, и даже теперь, вся измордованная, она была хороша, отчего содеянное с ней казалось еще ужаснее.

Мы ее обтерли, промыли раны водкой (не подумайте, будто мы держим в доме спиртное, я послала Хассеки к Поликсене, жене Харитоса, одолжиться водкой у христиан ведь не зазорно, нам-то ее иметь не положено, хотя у некоторых есть, но только не в нашем доме) и постарались соединить ключицу, но как ее сложишь? Если ключица срослась неправильно, женщине до самой могилы и даже после ходить с одной грудью выше другой. Потом обмотали ей ребра и из трех шарфов соорудили этакую перевязь, чтобы у нее правая рука лежала на левом плече, и, к счастью, все у нас получилось, и Тамара довольно скоро пошла на поправку — ну, насколько возможно.

Одно нас поразило сильнее всего, и мы трясли головами, с тревогой думая о добрых жителях нашего города, хотя потом я уже не так удивлялась тому, что они творили друг с другом. Знаете, куда они пинали Тамару, пока она лежала в пыли на площади?

В грудь и причинное место, это ж надо, какие сволочи.

23. Убежище Тамары

Ходжа Абдулхамид сидел на скамеечке перед закутком Тамары, а за спиной у него хрупала соломой Нилёфер. Временами кобыла пыталась ухватить край перекинутого через плечо шерстяного плаща, и тогда имам, ласково укоряя, пихал ее в морду. Он не видел лица Тамары с вечера казни, решив, что так оно лучше. Не то чтобы ходжа придавал особое значение традиции носить покрывало — в селах никто лица не закрывал, иначе невозможно работать. В их городишке женщины занавешивались из тщеславия, желая показать, что ведут праздную жизнь. Абдулхамид привык к женским лицам в обрамлении удобных платков, которые предохраняли голову от пыли и оберегали волосы как нечто особенное, что дозволено видеть лишь мужу. Имам избегал смотреть на Тамару, потому что красота женщины пробуждала желание прикоснуться к ней, а неизбывная печаль в глазах тревожила, наполняя душу грустью. Вдобавок Тамара была не старше его дочери Хассеки, что после происшествия тоже вызывало беспокойные мысли.