Аптечка номер 4 - Булат Альфредович Ханов

что Денис по-прежнему сидел перед экраном с бокалом. Лед как будто не таял.

— Ты спал вообще?

Вместо ответа Денис кивнул в сторону надувного матраса на полу.

— Кажется, мы оккупировали все кровати в твоем доме…

— Это съемная хата.

— Все равно. Неловко вышло. Выспался?

— Не преувеличивай мои жертвы.

Зарема говорила, что мы в Твери на день. И просила разбудить ее вечером. Судя по всему, план пошел вкось.

— Который час?

— Половина двенадцатого?

Я вскочил.

— Почти полдень?

— Ну не полночь же.

— Ты Зарему будил?

— Трижды.

— Трижды?

— В первый раз она прогнала меня и отвернулась к стенке. Когда она прогоняла меня во второй раз, то приказала закрыть дверь с обратной стороны. В самой категоричной форме. В третий, уже утром, ее величество наконец-то оказали нам милость. Теперь принимают ванну.

Я вспомнил, как тоже просыпался в три захода. Птицы, поезд, завтрак на газовой плитке.

— Обо мне она ничего не говорила?

— Сказала, что любит.

— Я серьезно.

— Ничего не говорила. Уж не знаю, плюс это или минус.

Скорее плюс.

Когда Зарема вышла из ванной с полотенцем на голове, ее лицо излучало удовольствие. Как будто это не нам грозила высшая мера.

— Ну ты и легкомысленная.

— А что так?

— Да ничего. Мы теряем время, а ты тут наслаждаешься комфортом.

— Если мне суждено встретиться с Богом, пусть у меня будет чистая голова и хорошее настроение.

С Богом, как же. Как насчет того, чтобы с органами встретиться?

— Тоже искупаюсь, — сказал я.

— Не торопись. С меня завтрак.

Ясно. Сейчас она нарочно станет растягивать каждое действие.

Лёжа в ванне и слушая, как лопаются пузырьки пены, я ловил дежавю. Сейчас меня накормят остывшей яичницей, а вскоре загородный автобус высадит нас на федеральной трассе.

Макароны с кетчупом и салат из огурцов стерли намечавшийся паттерн.

— Новостей нет, — произнесла Зарема. — Предлагаю сегодня накопить сил и завтра рано утром выехать в путь.

Я покосился на Дениса. Он критически взирал на экран и не проявлял к нам ни малейшего интереса. В бокале, полном прозрачной жидкости, плавали кусочки подтаявшего льда.

Наверное, воду пьет или газировку.

Тем не менее, громкость я убавил.

— Насчёт новостей — ты про Владимирскую область?

— Ну уж не про чемпионат России по футболу.

С одной стороны, свободная половина дня, с учетом предыдущего рывка сквозь целые республики и области, перепала кстати. Точно Дед Мороз из мешка вытащил. Я не восстановился после болезни. С другой, мы зависли на перевале и забили на собственные планы.

Давила неопределенность, и мне требовалось побыть одному. После завтрака я решил прогуляться.

Рекламные щиты выглядели так, словно жизнь не рушилась. Финансовый коуч в костюме с бабочкой обещал легкий заработок в кризис, потому что кризисные времена — это эпоха возможностей. Торговая сеть рекламировала сосиски от местного производителя с безупречной репутацией, безупречность которой приходилось принимать на веру. По-летнему стильная девушка в юбке цвета электрик и белоснежной блузке, размахивая сумкой, торопилась домой, чтобы успеть к любимому сериалу от второсортного ТВ-канала.

На втором курсе, когда мы изучали телевидение, об этом канале я чуточку узнал. Там крутили типа исторические разоблачения и мыло категории С, сваренное на отечественных кинокомбинатах.

Насколько ущербно надо жить, чтобы твой досуг замыкался на посредственном сериале, на который ты спешишь с работы?

Дорога привела к торговому центру. Из динамиков доносилось приторное старье, эскалатор не функционировал.

Я выпил капучино и скормил мелочь автомату с мягкими игрушками. Эта дрянь родом из детства все еще соблазняла.

В разделе «Примечательное» с явным преимуществом выигрывал магазин «Ладимир». В его продукции языческий новодел гармонировал с православным мерчем. Футболки с надписью «Милосердствуй!» соседствовали с имперскими поло и толстовками с символикой боевого отряда «Русич». Кокошники и милитари-ремни с руническими ставами мирно уживались с рюкзаками, возвещавшими с патологическим упорством, что Бог есть любовь. Со всех сторон на меня взирали лонгсливы и косынки, патриотические кардиганы и премиальные косоворотки, резные кресты и браслеты непременно ручной работы в духе «дорого- богато». Шрифты кричали о верности предкам. Пока в стране закрывались гражданские фабрики и военные заводы, тысячи ремесленников, в иных условиях делавших бы полезные дела, трудились на машину симулякров.

За кассой одинокий мальчик славянской внешности скучал в телефоне.

Градус абсурда пробуждал иллюзию, что я смелее, чем есть.

— У вас плащаницы продаются? — поинтересовался я. — Размера L .

Продавец притворился, что понял запрос.

— Не завозили пока. А что это?

— Жаль. Это одежда, на халат похожа. А иконы? Недавно новая вышла, с Евгением Пригожиным.

— Икон тоже нет. С осени появятся.

— Обязательно зайду.

Славянин за кассой с упорством отказывался догонять иронию.

— Можете оставить номер телефона.

— Я свой выкинул в крещенскую прорубь. Телефоны от дьявола.

Кажется, я наконец-то понял значение слова «скрепа». Скрепа — это связка между неоязычеством и лжехристианством. Скрепа зовет в благоустроенное прошлое, которого никогда не существовало.

После скрепного магазина мое внимание привлек отдел с холодным оружием. Здесь тоже буйным цветом цвел закос под что-то проверенное временем и континентами. Финки НКВД от кизлярских мастеров, переименованные в «свинорезы» серборезы, швейцарские ножи, ножи от викингов и ирландцев, ножи для метания, казачьи кинжалы, матросские кортики, дамасская сталь, переливающиеся цветами радуги керамбиты, мультитулы для выживания — все это на раз побивало мой невнятный пацифизм, как грамотный маркетинг побивает скверно поданную искренность.

Продавцу надоело, что я молча трусь возле товаров, и он спросил, есть ли у меня вопросы.

Я сказал, что вопросов не имею, и купил филиппинский нож-бабочку. Даже не потрогав.

Повелся на масляные разводы. И на красивое название — балисонг.

12

Когда я вернулся, Зарема и Денис спорили.

— В прошлом году тоже бастовали, — доказывал Денис с бокалом. — Ох, как они бастовали! Тот же самый «Озон», те же самые транспортники. Ничего кардинально не меняется.

— А в позапрошлом бастовали меньше, причем в полтора раза. Классовое сознание медленно, но растет.

— Это что угодно, только не классовое сознание. Ты механистично применяешь тезис о том, что количество превращается в качество.

— Еще скажи, что я догматик.

— Зарема, ты догматик.

Со стороны это смотрелось комично.

— Так-то я всей