Елена Ржевская - Особое задание. Повесть о разведчиках

«Уцелеет ли?» — тревожно думает Белоухов, ведь Тоня ничего не знает о том, что враг гото­вится уничтожить город. Он продолжает разго­варивать с ней, ничем не выдав свои мысли,— никто, кроме разведчиков, не должен знать об этом.

Конечно, он помнит почти все те места, кото­рые называет Тоня. До двенадцати лет он про­жил в Ржеве, а потом переселился с матерью под Куйбышев, в маленький городок Ставрополь; сравнить его с Ржевом невозможно, мал он и не­казист, только Волга там много шире, чем у нас здесь, в Ржеве.— Белоухов говорил медленно, подыскивая слова, поражённый открывшимся ему: там, на Калининской улице, где Тоня с по­другами играла в «классы», он с мальчишками преследовал «неприятеля», выстаивал в «раз­ведке» в подворотнях, прыгал через забор, убе­гая от погони. И вдруг он смутно припомнил худенькую, со светлыми косицами, бойкую дев­чонку-заводилу из своего детства, и этот неяс­ный, но чем-то памятный ему образ слился в его представлении с Тоней, быть может, это была она—

Он сказал ей об этом. В ответ она рассмея­лась, да как-то особенно громко: «Когда я играла в «классы» и бегала на реку, ты еще под стол пешком ходил»,— откровенно кололи его смеющиеся глаза Тони. Тоня с любопытством разглядывала Белоухова. Она видела перед со­бой очень юное скуластое лицо, с белесыми ко­роткими ресницами, с толстыми губами. От его фигуры веяло силой, неуклюжей и очень мо­лодой.

А Белоухов думал: вот он стоит перед Тоней, здоровенный парень, с такими огромными кула­чищами, что захоти она сейчас, и он начнёт вколачивать кулаками гвозди в доски, и однако он сидит в штабе вдалеке от боя, от опасности, в которой живут его товарищи и через которую прошёл её муж, лишившийся руки. Ему слы­шался её молчаливый упрёк, и он страдал от этого.

Так бывает в юности, когда силы еще не ме­ряны: человеку и верится в свои возможности горячо, и сомневается он в иную минуту без­утешно. Поэтому особенно не терпится моло­дости испытать свои силы.

Как многие мальчики его детства, Белоухов рос с мечтой о подвиге. Он мастерил детектор­ные приёмники, вынашивая надежду услышать папанинцев с дрейфующей льдины; когда при­шёл срок избирать профессию, решил: будет ра­дистом-полярником — и уехал в Куйбышев учиться. Окончил курсы, но вместо северной зимовки отбыл добровольцем на Западный фронт,

Почти за год службы в армии Белоухов пристрастился к своей работе. Ждать долгими ноч­ными часами у рации, и вдруг услышать голос из далёкого тыла врага и принять донесение — стало его жизнью. Но с недавних пор,— это совпало с тем тревожным расположением, которое он испы­тывал к Тоне,— душевное равновесие Белоухова нарушилось. Теперь работа не приносила ему прежнего удовлетворения, он мечтал о подвиге в бою с врагом. А поделиться этим Белоухову было сейчас не с кем: капитан Дубяга, с кото­рым он сдружился, вот уж с месяц лежит в дальнем госпитале, Белоухов с нетерпением ждёт его возвращения.

Как решиться просить подполковника пере­вести его на другую работу? Подполковник вски­нет на него пытливые глаза, посмотрит внима­тельно и, пожалуй, спросит: «А что ты, братец, можешь?»

Что он, младший лейтенант Белоухов, ответит ему? Что люди уходят в бой, отдают свою жизнь, отбивают у врага его родной город, а он переезжает с аппаратами с места на место. Так может и война скоро кончиться, а он до сих пор не знает, способен ли на отважное, рискованное дело.

* * *

Капитан Дубяга вошёл в дом в сумерках, окликнул дремавшего на лавке у телефонов орди­нарца Подречного:

—    Жив, Михайлыч?

Подречный вздрогнул, вскочил на ноги:

—    Вылечились, товарищ капитан?

—   А то как же. На вот,— он снял с головы пилотку и кинул Подречному,— завтра фуражку мою отыщешь. Эту выбрось. В госпитале такой фиговый листок выдали, макушку не прикроешь. А подполковник где?

—    На передовую уехал.— Подречный суе­тился, собирая поесть. Он то и дело поглядывал на Дубягу, не скрывая радости, что видит его.

—    Месяц никак в госпитале пробыли. Слава богу, нога цела!

Но Дубяга отказался от еды; отстегнув ре­мень, снял шинель, распахнул ворот гимна­стёрки и сел на койку подполковника, на его до­машнее в синих разводах байковое одеяло, стя­нул сапоги и далеко отшвырнул их.

—    Ты дежуришь? — спросил он Подречного,— если буду храпеть, бей меня телефонной трубкой.

Он лёг на койку, скрестил вытянутые ноги, за­крыл глаза и захрапел.

Подречный снова сел на лавку возле стола с телефонами, преодолевая дремоту, раскачивался и тихонько мурлыкал что-то под нос себе.

Под утро Дубягу разбудил боец, сменивший у телефонов Подречного, и сообщил ему, что при­скакал верховой от коменданта. Дубяга распо­рядился, чтобы тот вошёл. Сидя на койке, свесив необутые ноги, Дубяга выслушал посыльного: комендант просит капитана выехать на новый КП для размещения разведчиков. Решив ехать тотчас, Дубяга крикнул в открытую дверь часовому:

—    Коня мне!..

И слышно было, как на улице часовой подхва­тил еше не оконченную фразу:

—    Капитану Дубяге коня серого, жи-во!

Дубяга обулся, снял с гвоздя шинель, подо­брал брошенную вечером Подречному пилотку.

К крыльцу подвели коня, огромного, серого, с белыми бабками и белой звездой на лбу. Вы­бежал из дому Подречный с опухшим от сна ли­цом, охнул негромко:

—    А нога-то, товарищ капитан!

Но тот, уже сидя верхом, помахал на про­щанье, поправил наган на ремне и тронул коня.

—    Фуражку разыскал! — крикнул Подречный.

Со стороны берёзовой рощи спешил к дому младший лейтенант Белоухов, узнавший о воз­вращении Дубяги.

Прошёл уже час или больше с тех пор, как Дубяга выехал на новый КП. Тем временем на хутор забрела старуха, низкорослая, в тёмном ветхом пальто. Проходившая мимо колхозница с лопатой на плече заметила её, незнакомую, по­интересовалась:

— Из погорельцев?

Старуха утвердительно кивнула головой.

—        Чем ты живёшь? — пособолезновала жен­щина.

—        На одном месте не живу. По деревням хожу, ворожу на картах,— ответила старуха,

—        Ворожишь? — заинтересованно переспро­сила женщина.— Здесь на хуторе военные стоят, где же тебе заночевать-то? Шла бы лучше к нам в деревню.

—        Может, разрешат здесь,— протянула ста­руха.

Женщина пошла дальше на работу по ремонту дороги, а старуха присела в стороне на брёвна и освободила под подбородком рваный шерстя­ной платок.

Вскоре вернулся Дубяга. Он соскочил с коня, привязал его к дереву и пошёл к дому.

Старуха заторопилась за ним, окликнула:

—    Обожди, красавец!

Дубяга обернулся.

—    Пётр Семёнович кланяться велел вам низко,— глуховато нараспев протянула старуха.

Дубяга внимательно посмотрел на нее.

—    Рад слышать,— сказал он,— в дом заходи.

Чай в кружке стынет перед старой Никитич­ной, а рассказ её еще не окончен. Дубяга внима­тельно слушает её, склонив голову, копна чёрных вьющихся волос сползла на лоб ему. Медленно текут минуты, и с каждой из них подтаивает сердце Никитичны. Кто пробирался из тыла врага с одной мыслью — дойти, доставить важ­ные сведения, знает цену этим минутам.

Никитична умолкла, перевела дух. Подперев ладонью разгорячённое лицо, она ощутила, как на виске под пальцами часто-часто бьется пульс. Ты дошла, старая Никитична, дотащилась...

Дубяга смотрит на неё лучистыми, сыновьими глазами, и нег сейчас никого на целом свете род- нее этого пария.

Под вечер вернулся с передовой подполковник Ярунин, лицо его потемнело от солнца и пыли. Дубяга порывисто встал ему навстречу. В про­зрачных глазах подполковника вспыхнул огонёк, а в радостной улыбке его расправились строгие морщинки по сторонам рта.

—    С возвращением тебя,— сказал он, крепко пожимая Дубяге руку,— в добрый час.

Он поздоровался за руку с Никитичной и увёл сё за перегородку. Усадив старуху рядом с со­бой, выслушал её неторопливый рассказ: на краю Ржева под видом школы связи разместилась школа фашистских диверсантов; Пётр Семёнович днём и ночью следит за этой школой, нашему разведчику удалось проникнуть в школу, и он постоянно находится там.

Сложив на груди руки, Никитична рассказы­вала обо всём так просто, с такой ясностью, словно речь шла о привычных этой старой жен­щине делах, и хотя подполковнику многое было известно из того, что она рассказывала, он дал ей вволю выговориться.

Бесшумно вошёл младший лейтенант Бело­ухов, положил на стол перед подполковником расшифрованный текст донесения, замешкался у двери, с любопытством стрельнув глазами в Никитичну. Но Никитична не обратила внима­ния на него; не спуская глаз, следила она за под­полковником, читавшим донесение. Это она, Ни­китична, принесла в своих игральных картах за­шифрованное донесение от Петра Семёновича. Пётр Семёнович сообщал о том, с каким зада­нием, где и когда высадятся на парашютах ди­версанты.