Семён Борзунов - С пером и автоматом

Вывалившись через люк, мы залегли в канаве и стали стрелять по противнику, который начал окружать танк. В нескольких метрах Потапов увидел немца, который целился в меня. Метким выстрелом из револьвера старшина убил гитлеровца. Однако немецкие автоматчики продолжали ползти к танку, намериваясь, видимо, захватить нас живыми. Потапов, сам раненный, обгоревший, подхватил меня и дотащил до леса.

— Так немцам и не удалось захватить нас, — закончил Чапичев.

— Ну, а дальше? — спросил Деревянкин.

— Что же дальше, — тяжело вздохнул политрук. — Я попал в госпиталь, отлежался немного и снова сюда.

— А ведь вы и сами смогли бы написать в нашу газету? — спросил корреспондент.

— А время где? — ответил Чапичев. — В свою дивизионку и то некогда писать. — Хотя, если признаться по-честному, я ведь тоже газетчик, и стихи писал.

— Вот как! Что же вы молчали об этом?

— Да что об этом распространяться.

— Послушайте, товарищ политрук. Вы же для нашей газеты — сущий клад. Почему бы вам не перейти в редакцию. Как раз сейчас мы ищем поэта.

— Не там ищите, не по адресу, — сказал Чапичев. Он нахмурился, черные брови сошлись на переносице.

Корреспондент упрекнул себя в том, что, видимо, задел в душе политрука что-то потаенное, упрятанное подальше от посторонних глаз. Но отступать тоже не хотел и сказал, осторожно подбирая слова:

— Почему же не по адресу? Вы поэт, а нам поэт очень нужен… Почему бы вам не перейти в редакцию?

— Вам нужен профессиональный поэт, а я профессиональный военный, — ответил Чапичев.

Собрав необходимый материал, корреспондент армейской газеты заспешил в редакцию. На прощание Деревянкин сказал Чапичеву, лукаво подмигивая:

— До скорой встречи, товарищ политрук, у нас в редакции.

— Лучше вы заглядывайте к нам почаще. А в редакции мне делать нечего.

— Это как сказать, — усмехнулся Деревянкин. — В газете сейчас работы не меньше, чем на передовой. А людей у нас раз-два и обчелся: одному за троих приходится вкалывать.

Уезжая, Деревянкин взял с собой стихотворение, написанное Чапичевым после первого боя.

— Мы его обязательно опубликуем, — пообещал он. Стихотворение действительно появилось в очередном номере газеты вместе с большим очерком о танкистах.

А через несколько дней Чапичев получил предписание отбыть в распоряжение редактора армейской газеты «В бой за Родину».

Тяжело было ему расставаться с бойцами и командирами, с которыми воевал вместе. Но приказ есть приказ. На прощание политрук пообедал с танкистами. Очень кстати оказались «боевые сто грамм». Кто-то из бойцов затянул песню на слова Чапичева, но ее не удалось допеть до конца. Раздался сигнал боевой тревоги, и все, наскоро простившись с Чапичевым, разбежались по своим танкам.

Политрук ушел к ожидавшей его штабной машине.

Со зловещим скрежетом и лязгом из лесу вышли немецкие танки. Яков насчитал двадцать машин. Тяжело придется ребятам.

— Скорей, товарищ политрук, а то немцы нам путь перережут, — торопил шофер.

Да, такое могло произойти с минуты на минуту. Яков это понимал, но не мог уехать, когда решалась судьба товарищей. И не уехал. Сначала вместе с залегшими в окопе солдатами стрелял по вражеским машинам из противотанковых ружей, потом бросал бутылки с зажигательной смесью.

Очередная атака фашистов была отбита. Чапичев не мог сказать, сколько их было за время его работы заместителем командира танкового батальона и сколько будет еще, но он твердо знал, что война шла, долгая, затяжная, и победят в ней те, кто окажется сильнее. В нашей победе он не сомневался и глубоко верил, что настанет день, когда солдаты в серых шинелях и кирзовых сапогах войдут в Берлин. Ради этого они мерзли, недосыпали. За маленьким участком фронта, который занимал танковый батальон, он видел всю огромную страну, свой солнечный Крым.

Уже в машине, которая увозила его к месту новой службы, политрук снова вспомнил пришедшее сравнение. Солдат в серой шинели, кирзовых сапогах придет в Берлин. «Берлин, русский солдат». Отдельные строчки завертелись в голове, выстраиваясь в стройный образ. Он незаметно начал шептать, рифмуя слова. Поэт всегда в работе…

Уезжая все дальше от передовой, Чапичев не знал, что гитлеровская атака была началом нового крупного немецкого наступления с целью глубокого обхода Ленинграда с юго-востока и создания «большого кольца». Основной удар фашистские войска наносили из района Чудово в направлении на Тихвин и Волхов. Они мечтали соединиться с финскими войсками на реке Свирь и замкнуть восточнее Ладожского озера еще одно кольцо блокады вокруг Ленинграда. Создав численное превосходство в живой силе и танках, противник повел решительное и ожесточенное наступление. Боевые действия для наших войск вначале здесь сложились весьма неблагоприятно. Пробив брешь в стыке 4-й и 52-й общевойсковых армий, немецко-фашистские войска устремились в северо-восточном направлении к Тихвину.

Добраться до города, где размещалась редакция армейской газеты, оказалось нелегко. Дорога была забита беженцами. Они шли нескончаемым потоком. Везли на тележках и тачках домашнюю утварь, узлы с бельем, посуду, коробки с продуктами. И тут же, тесня людей к обочине дороги, двигались черепашьим шагом подводы, автомобили, орудия…

Мимо, шаркая подшитыми валенками по грязной, чуть подмороженной обочине дороги, проковыляла старушка, толкая перед собой тачку. На ней висел мешочек, видимо, с едой.

«Что ее гонит из родного гнезда? — подумал Яков. — Все равно уже помирать пора». Но тут же вспомнил ответ старика, с которым разговорился на станции, когда дивизию перебрасывали на фронт. Одинокий старик оставил в Минске квартиру и ехал в Сибирь. На вопрос Якова, зачем едет с родной земли, тот ответил: «Меж своими людьми и помирать легче. Свои, глядишь, и очи пятаками прикроют и в чистую рубаху обрядят».

Старорусский деревянный Тихвин — город, расположенный к юго-востоку от Ладожского озера на холмистой возвышенности, гудел, словно встревоженный улей. Все было приведено в движение. Военные штабы находились в машинах, готовые в любой момент по приказу командиров двинуться в путь.

…Чапичев вылез из кабины машины, размял отекшие от долгого сидения ноги и пошел в дом, уверенный, что в нем царит такая же суматоха, как и на улицах города, и сотрудники редакции готовятся к эвакуации. Каково же было его удивление, когда еще в сенях, через приоткрытую дверь, из которой валил сизый дым, словно дом топился по-курному, он услышал обычный редакционный спор, какой бывает при обсуждении очередного номера газеты.

Переступив порог, политрук, как положено, обратился к старшему по званию, полному бритоголовому офицеру в чине батальонного комиссара и доложил о себе. Тот, не выпуская из левой руки гранку, еще блестевшую не высохшей краской, шагнул к Чапичеву, крепко пожал ему руку, отрекомендовался редактором газеты и радушно добавил:

— Поэт нам как раз очень нужен. Да вы садитесь, пожалуйста. Потом перезнакомитесь. А сейчас берите-ка гранки и читайте. На свежий глаз всегда виднее. Ну, а чтобы сразу доказать, что вы поэт, вот сюда, под передовую, давайте стихи.

Чапичев растерянно развел руками:

— У меня нет новых.

— Это не так важно. Ведь наши читатели с вашим творчеством еще не успели познакомиться. Для большинства воинов ваши стихи будут новыми. А вообще я лично стихи на новые и старые не делю, — уже глядя на верстку, разложенную на столе, продолжал редактор. — Главное, чтобы стихи поднимали боевой дух солдат. Можете писать и о любви, но так, чтобы солдат прочитал их и еще яростней стал сражаться.

— Ясно! — ответил Яков и, вооружившись карандашом, принялся вычитывать набранные заметки, делая в них кое-какие исправления.

— Посмотрим, что вы тут сделали, товарищ поэт? — несколько минут спустя сказал редактор, собирая выправленные Чапичевым гранки. — Через час должен быть номер готов…

— Извините, если что не так, — робко проговорил Яков. — Я был когда-то чистильщиком сапог и знаю, что после щетки сапоги еще не готовы, а проведешь бархоткой и сразу заблестят…

— Да и правда он тут навел блеск, — пробегая глазами по исправленным строчкам, проговорил редактор, и расхохотался. — Деревянкин, смотри какие чудесные частушки он прицепил к твоей статье.

Сергей увидел свою заметку, в которой писал о пулеметчике-баянисте, балагуре-парне, умевшем музыкой и песнями поднять настроение товарищей. Частушка ему понравилась, и он прочитал ее вслух:

К нам непрошеные гостиЗавернуть изволили.Много места на погостеИм мы приготовили…

— Чапичев, давайте таких стихов побольше. Но сначала пообедайте, а потом садитесь и пишите для следующего номера.