Степан Злобин - Пропавшие без вести

В тот же день в неурочный час, после обеда, штабарцт неожиданно вызвал Соколова и приказал немедленно отобрать на выписку из лазарета еще полтораста человек самых здоровых людей для формирования рабочей команды.

Соколов растерялся.

— Но ведь здоровые все сегодня отправлены! — возразил он немцу.

— Найти! Обойдете сами все секции. Разыскать здоровых! Утром подать список! — кричал озверевший от возражения Драйхунд.

— Совсем сбесился! — рассказывал Соколов окружившим его врачам. — Чего добивается — непонятно! Я говорил, Емельян Иваныч, что он разохотится требовать выписки…

Прежде чем по окончании работы уехать из лагеря, Драйхунд сам еще раз зашел в помещение врачей.

— Ахтунг! — раздалась команда. Все встали. Штабарцт обвел персонал угрожающим взглядом.

— Если вы не найдете на выписку сто пятьдесят человек, то я выгоню на заготовки леса весь персонал! — пригрозил он. — Вы сами достаточно здоровы и сильны, чтобы работать пилою и топором! Русских врачей в плену хватит! — Тучный Драйхунд перевел дыхание. — Список должен быть утром!

Он, хлопнув дверью, пошел из барака.

— Achtung! — крикнул команду «чистая душа» уже ему в спину.

— В первый раз вижу бешеную свинью! — сказал вслед Баграмов.

— А я полагаю все-таки, что при желании мы все вместе найдем для отправки сто пятьдесят человек! — осторожно высказался Вишенин. — Поручите мне, Леонид Андреич. Все будет в порядке. Не хватит больных — так можно выписать часть санитаров. Не вам же ведь, в самом деле, работать пилой!

— Вы-то найде-ете! — сказал Саша Маслов Вишенину. — Дело дошло до собственной шкуры — вы и не сто пятьдесят, а триста «здоровых» найдете! Ведь это не те «старшие», за которых вы заступались!

Остальные врачи угрюмо молчали. Они понимали, что можно было найти в лазарете сотню-другую здоровых. Но пойти на это — значило подорвать доверие немцев к русским врачам. Отступление было недопустимо.

— Чего-то сбесился Драйхунд? — спросил Шабля Оскара Вайса, когда тот зашел в секцию.

— Запоздала почта, — пояснил австриец. — Родной брат Драйхунда принял заказ на заготовки леса, требует команду рабочих, обещает гешефт. А тут, как нарочно, отправили утром последних!

— А почему не берут из центрального лагеря, хотя бы из той колонны, которую утром от нас же угнали? — спросил Шабля.

— Те, по списку, уже не наши. За тех рабочих придется теперь платить новым хозяевам. А тут можно даром. Это ведь для себя: Драйхунд пополам с братом лесом владеет, и, понимаешь, поставки для авиастроительной фирмы — Люфтваффенверк… Прибыльно! Вот и нужно рабочих… «на пользу рейха»! Хайл Гитлер! — вдруг со свирепой рожей воскликнул Вайс и поспешил из барака к воротам, где уже собирались на выход все немцы…

Баграмов, узнав от Шабли об этой беседе, подошел к Соколову, который уже познакомился и оживленно о чем-то разговаривал с Муравьевым.

— Леонид Андреич, придется искать компромиссный выход. У Драйхунда, оказывается, вопрос личной выгоды. Он не сдастся…

— Выдержка, выдержка. Емельян Иванович! — не дослушав его, возразил Муравьев. — Он не сдастся, и мы не сдадимся! Вот кухонный доктор Вишенин уже предложил один «компромисс». А мы с Леонидом Андреичем думаем, как бы без компромиссов. Потерпи уж, писатель, — загадочно сказал Муравьев. — Мы тут надумали штуку. Пока — секрет…

— Ну, я скажу тебе, Емельян Иваныч, золотой у вас старик доктор, отважный! — сказал Муравьев, оставшись наедине с Баграмовым. — Коммунист! Всю жизнь прожил с народом и за народ куда хочешь пойдет!

Баграмов и сам любил и ценил Соколова. Но тут он заревновал его к Муравьеву, который, только войдя в их среду, уже затеял какое-то тайное дело, тайное и от него, от Баграмова, и Соколов на это пошел. Что же такое они надумали?..

Но самолюбие помешало Баграмову прямо задать этот вопрос.

Наутро Соколова вызвали в комендатуру еще до раздачи завтрака. Врачи были взволнованы его ранним вызовом.

— Упрямый старик! — бросил вслед Соколову Вишенин. — Воображает себя умнее всех и сам по себе решает наши общие судьбы!

Никто не ответил. В секции слышно было только бряцание ложек о котелки.

— Как хотите, а лично я из-за упрямства доктора Соколова на лесоразработки идти не намерен. Мне труд врача больше по сердцу, — продолжал разглагольствовать по-прежнему громко Вишенин.

— А полицаям, допустим, плетью махать больше по сердцу! — в тон Вишенину возразил Самохин.

— Глупый ответ! — оборвал Вишенин. — Труд врача — гуманное, нужное дело. Как ты сравнил с мордобоем, дурак!

— Да, Павлик, ты, надо признаться, загнул! — поддержал Вишенина Славинский.

— Ты, Женя, не знаешь, что Осип Иваныч составил список на сто человек, которых в последний месяц переводили из рабочего лагеря, и хочет подать этот список штабарцту через голову Леонида Андреича. Чем же он лучше других полицаев?! — воскликнул Самохин.

— Клевета! — Вишенин вскочил, багровый от лысины до шеи.

Павлик махнул у него перед носом бумагой:

— А это что?

— Негодяй! По карманам лазишь?! — закричал Вишенин и кинулся к Павлику, но тот бросил бумагу в огонь топившейся печки.

Все возбужденно вскочили, забыв про завтрак.

— Ах ты гадина!

— Шкура!

— Дрянь!

— Полицай! — кричали Вишенину.

— Товарищи! Павлик! Да слушайте, наконец! — взмолился Вишенин. — Я ничего через голову подавать не хотел. А подготовил на случай, если бы нам пришлось уступить, чтобы оперативнее… Но я…

— А мы вам не верим, Осип Иваныч, — перебил Бойчук. — Вы штрейкбрехер, такой же, как и Гладков, вы шкурник! Просите немцев о переводе, вы нам не нужны. Если вы не уйдете, мы выбросим ваши вещи и в секцию с нами жить вас больше не впустим!

— Правильно! Справедливо, Саша! К черту его! — поддержали другие врачи.

— Когда возвратимся с работы, чтобы вас не было, — сказал Вишенину Павлик.

Медперсонал озабоченно разошелся по секциям. Ушел и Вишенин. В помещении персонала остался лишь Емельян со своей писарской работой. Вскоре пришел к нему Муравьев.

— Штабарцт с Соколовым на кухню пошли. Для меня это добрый знак, Емельян Иваныч, — сказал Муравьев. — Подскажи, пожалуйста, кто тут у вас из санитаров будет покрепче душой?

— В каком смысле? — спросил Баграмов.

— Ну, в партийном, конечно! Моряк этот, что ли, высокий?

— Кострикин? Да, малый надежный, — сказал Баграмов. — Авторитет у него среди санитаров, верят ему.

— Такого и надо. Еще назови хороших людей. Ты ведь знаешь всех в лазарете.

— Зачем?

— Да ты меня на смех подымешь с моей идеей. Пока секрет! — возразил Муравьев.

Минут через сорок зашел Самохин.

— Не возвращался еще Леонид Андреич? — обеспокоенно спросил он. Баграмов молча качнул головой.

— Емельян Иваныч, я этой скотине Вишенину сказал, что если он сунется к немцам со своим предложением, то его укокошат больные. Он обещал молчать, — сообщил Павлик.

— Не пойдет он к немцам! А выгнали его крепко. На пользу ему же, — усмехнулся Баграмов.

И вдруг, запыхавшийся, потный, взволнованный, в секцию торопливо вошел Соколов.

— Победа! — выпалил он. — Полная, Емельян Иваныч, голубчик! Поздравляю вас!.. Павлик! Ура! И вы тут, Михайло Семеныч? Спасибо вам за подсказку. Победа!..

— Вот видите, Леонид Андреич! — радостно сказал Муравьев. — Выдержка и боевая сметка во всем нужны!

— Ну, садитесь, садитесь завтракать да говорите! — нетерпеливо позвал заинтересованный Баграмов, ставя с плитки на стол оставленный для Соколова завтрак.

— Понимаете, вызвал, — заговорил Соколов, энергично работая ложкой. — Он мне — два. Я ему — полтора! Здоровых, мол, нет! Он на дыбы: «Отправлю на заготовки леса врачей». Я говорю: «Не годятся. Какие они лесорубы! Вам нужно крепких людей. Могу указать вам самых здоровых и сильных во всем лагере». Он с недоверием: «Где же их взять?» Я говорю: «Повара и полиция, комендантские писаря». Понимаете?! Говорю: «Они так разъелись, что здоровее немецких солдат. И в лазарете полиция ни к чему. А поваров давайте назначим из более сильных больных. Отъедятся на кухне — совсем поправятся, тогда эти будут годны на работы…»

— Неужели же согласился?! — спросил пораженный Баграмов.

— Так точно, голубчик! Он, конечно, сказал, что полиция все же нужна, но приказал подать списки на новых поваров и полицию.

— Леонид Андреич, вы гений! Ей-богу, гений! Вы — Шекспир, Коперник, Леонардо да Винчи! — воскликнул Баграмов.

— «Василий Иваныч Перепелкин! Он же граф Лев Толстой, Иисус Христос!» — как рекомендовался один тамбовский сумасшедший, — засмеялся Соколов. — Нет, тут, голубчик, находчивость! Не гениальность, а действительно солдатская сметка, — довольный успехом, сказал Соколов, отложив пустой котелок и ложку. — Однако это не я, это Михайло Семенович придумал…