Песня синих морей (Роман-легенда) - Константин Игнатьевич Кудиевский

— Хочешь, расскажу? — предложила она. — Зимним днем в одной петроградской подворотне замерзала беспризорная девчонка. Шел мимо красноармейский отряд. С песней и с красным знаменем. Комиссар услышал плач и отыскал девчонку. Он приказал доставить ее в приют… Там-то, в приюте, и нарекли девчонку Еленой. А так как бойца, принесшего ее, звали Мишкой, окрестили Еленку — Михайловной.

Колька дышал учащенно, прерывисто, стараясь избавиться от тяжести, подступившей к горлу.

— А фамилия? — почти не расслышал он своего шепота.

— С фамилией было проще всего: улица, на которой нашли девчонку, называлась Речная… С тех пор вот и бродит по свету Елена Речная, счастье свое ищет. Гордая и одинокая, — усмехнулась женщина. — И лишь когда нахлещет жизнь порядком, несет свои девчоночьи горести к старому верному другу: к комиссару.

— Он жив? — спросил Колька.

— Ты разве не знаешь? — удивилась Елена. — Этим комиссаром был Городенко. Твой учитель.

Взволнованный, взбудораженный, Колька невольно обернулся к Стожарску. Над степью млели редкие облака. Густая толща зноя лежала неподвижно на горбатых спинах колодезных журавлей. В этом зное плавилась, теряла контуры маячная башня. Она ослепляла, как белое пламя.

— Трудно человеку одному, Колька… Ох, как трудно!

— Да разве вы одна? — возмутился он. Потом так же внезапно остыл, улыбнулся. — Вы не одна, Елена, слышите? Скажите только слово — и к вам приду я, комиссар, матросы. Придут бойцы. — И уже совсем ласково добавил: — С песней и с красным знаменем.

Смотрели друг на друга неотрывно, слегка изумленно. Плескались на песке бесцветные волны — и вместе с ними накатывались и тут же сменялись другими мысли — отрывочные, нечеткие, быстрые. Елена вспоминала консерваторию, профессоров, концерты и удивлялась, что там, среди талантливых, образованных интеллигентов, никогда не слышала слов, подобных тем, какие сказал ей только что Колька. Быть может, такие слова и рождаются лишь среди просторов: в морях, в степных раздольях, в праздничной тишине дремучих лесов? Рождаются, чтобы прийти затем в шумные города отголосками того природного, девственно кристального бытия, которое и создало, по сути, широкую русскую душу? «Милый Колька, ласковый Робинзон! Своим порывом ты воскресил во мне самые светлые чувства! На стоит ли удивляться этому: ты родился и вырос в море, a моря пробуждают в сердце его изначальную чистоту — точно так же, как пробуждает ее запах земли. Не потому ли чаще всего мы познаем себя в гуле ветра, в разливах полей, в студеной свежести рассветных лугов — в безграничном богатстве всего, что мы называем своею родной землей?»

А Колька, глядя на Елену, думал совсем о другом. Он не станет теперь сохранять в тайне свою любовь. Зачем? Он ведь ничего не требует от Еленки. Но пусть девчонка, замерзавшая в подворотне, знает, что ее любят. Пусть знает, что есть на свете человек, на верность и дружбу которого она может положиться.

Он разогнулся и решительно побрел к берегу. Поднял ракушку, что-то начертил ею на песке. Потом торопливо разделся и бросился в воду. Не оглядываясь, поплыл в море.

Поднялась и Елена. Подошла к тому месту, где только что разделся Колька, и всплеснула руками: на песке было начертано громадными, неровными буквами: «Я люблю тебя!» Несколько мгновений стояла неподвижно, потом обернулась к Кольке, но тот размеренными, медлительными сажонками удалялся от берега. Еще раз прочла слова на песке и радостно засмеялась. Прижала ладони к горячим щекам. «Что ты придумал, Колька! И что я отвечу тебе? Так вдруг! А может, все это лишь чудится? Смотри: волны уже подбираются к твоему признанию — и скоро его не станет. Волны не хотят ждать, торопятся, жадно тянутся к заветным словам: им, верно, тоже нужна твоя любовь». Елена снова засмеялась. Сняв туфли, начала нагребать песок, чтобы преградить путь морю. Но волны оказались сильнее: они все чаще доползали до фразы, написанной Колькой.

Первым исчезло слово «тебя», и Елене взгрустнулось. Она присела у воды, уткнула подбородок в колени… Думала все о том же. Нет, она не обидит Колькиного доверия. Ни единым словом, ни единым жестом! По себе знает, как чисто и свято первое прикосновение к любви. Пройдет еще немало лет, прежде чем Колькины чувства подчинятся закономерной житейской прозе, приобретут ту вековую целеустремленность, которая придает мужчине силу и настойчивость. А сейчас Колькина любовь ничем не грозит ей, Елене. И потому она не убежит от нее, — зачем огорчать страданием друга!

Она старше Кольки на семь лет, на целых семь лет! Значит, их дружба никогда не станет их жизнью. Но такие дни все равно не проходят бесследно, и сердце обязательно сохранит навечно и это море, и это солнце, и Колькино участие, такое же бесхитростное и диковатое, как первозданная суровость окрестных песчаных кос. Так стоит ли обеднять собственное сердце!

Нет, ее не страшит полумальчишья любовь: она сильнее этой любви, взрослее. И потому сейчас не свернет с Колькиного пути…

Колька вернулся минут через двадцать. Не глядя в сторону Речной, выбрался на песок и остановился лицом к морю. Когда Елена приблизилась, он, не оборачиваясь, глухо спросил:

— Вы прочли?

Стоя спиной к женщине, не видел задорных огоньков в глубине ее глаз.

— Я боялась, ты утонешь, — будто и не расслышала вопроса Елена. Но Колька с упрямством, которого она не подозревала в нем, повторил:

— Вы прочли?

Она знала, что Колька не видит ее улыбки. Поэтому нарочито громко вздохнула и с притворным сожалением, подавляя нарастающую веселость, сказала:

— Не успела: волны смыли твои слова, и теперь они плавают где-то в море.

Колькина спина вздрогнула. Он стоял неподвижно, молча, — видимо, униженный, опустошенный. И Елене стало жаль его. Она подошла вплотную, словно нечаянно, прикоснулась щекой к его плечу.

— Мы отыщем их в море. Вместе. Правда? — И так как он порывисто обернулся, предупредительно выдвинула вперед руки. — А теперь я хочу купаться. Вода не холодная?

Медленно начала расстегивать длинный ряд пуговиц. В ее жестах было столько доверчивости, что Колька едва не расплакался. Смотрел на Речную восторженно, влюбленно… Вот распахнулись полы сарафанчика, и он увидел Елену, обтянутую лишь тонким черным купальником. Небольшие, наивно вздернутые груди, чуткие линии бедер, шелковистую, точеную округлость ног… Сколько женщин — приезжих дачниц и местных девчат — проплыло перёд ним на стожарском пляже. И ни разу в жизни не задержался взглядом на ком-нибудь, не замер от изумления, не взволновался. А сейчас им овладело какое-то праздничное, торжественное умиление, почти преклонение. Елена казалась ему такой же непонятно-прекрасной, тревожно-влекущей, как горизонты на рассвете, огни кораблей, как паруса, исчезающие вдали. Если бы мог