Михаил Шушарин - Солдаты и пахари

Писарь засуетился, начал спешно выгружать содержимое сейфа на стол.

— Товарищ Терентий, — приказал Макар. — Прими дела!

Через час в писаревой опочивальне сочиняли жалобу. Писарь под диктовку старшины выводил:

«Уведомляем сим, что родниковский поселенец Макарка Тарасов, преступник с удостоверением Совдепа, обманул при помощи большевистской агитации население, закрыл нашу волостную управу и угрожал нам револьвером, принуждая сдать всю власть в его бандитские руки».

А в волость уже собирали ребятишки всех фронтовиков, шныряли по улочкам, кричали под окнами: «На собрание, товарищи!» Пришли не только фронтовики. Вряд ли когда-нибудь в волости бывало столько народу. Большой темный коридор и боковые комнаты до отказа забили мужики и бабы. На подмостках оранжевым светом горели две семилинейки. Люди оживленно переговаривались, смеялись.

Вышла на подмостки учительница.

— Именем Российской Коммунистической партии большевиков сегодня в Родниковской волости объявляется Советская власть. Земля передается тем, кто ее пашет, на вечное пользование.

И разом заметалось пламя в лампах-семилинейках.

— Большевикам — ура!

Когда выборным на уездный съезд крестьян выдвинули Тереху, на сцену вылез Гришка.

— Товарищи-граждане! Большевики обманывают нас. Власть захватят рабочие, а крестьянам — опять каторга! Поразмыслите, граждане, зачем посылать на мужицкий съезд Терешку. Он и земли-то не знает, не имел ее сроду. Пастух! Надо послать хозяйственного крестьянина, доброго, справного человека… Вот помяните меня…

С передней скамейки, опираясь на батожок, встал Федотка.

— А ну слезай отсюдова! Быстро!

— То есть как это, граждане-товарищи?

— Убирайся, говорю! — побелев, рявкнул Федотка. — А то я тебе все кишки на кулак вымотаю!

Его удерживали мужики.

— Хватит, наговорился, — поддержали собравшиеся Федотку. — Долой его, прохвоста!

Гришка поглядел на увесистый костыль в руках Федотки, потоптался, высморкался обиженно в платок и пошел со сцены.

— Вот она, ваша большевистская правда, — зло крикнул он на ходу, повернувшись к Макару. Макар вскипел:

— Вы поглядите на него! О правде начал говорить? А где же правда в вашей мужицкой партии? Кто обманывал народ? Обещал ему землю и свободу? Эсеры. Кто утаил от мужиков известие уездного Совета о выборах представителей на съезд крестьянства? Вы. Старшина Бурлатов, писарь Сутягин и ты — верный лакей своих господ!

— Неправда!

— Неправда? А это что? — Макар вынул из кармана вчетверо сложенный листочек бумаги. — Я, товарищи, эту бумажку у писаря в сейфе нашел. Извещение о дне открытия съезда получено в Родниках вовремя, но делегатов на съезд не выбирали. Обманули вас всех!

И опять задрожали лампы:

— К ответу их!

Побывали Тереха с Макаром в уездном городе на крестьянском съезде. Послушали, как долбили уездные большевики эсеров. Разогнать эсеровскую земскую управу, создать в селах волисполкомы, организовать ревтрибуналы, взять с буржуев в пользу Советской власти контрибуцию — с таким наказом вернулись домой. Вызвали в волость писаря, старшину, Гришку, еще несколько богатых мужиков и торговцев.

Почти уверенный в том, что Советская власть явление временное, писарь подкатил к зданию волости на вороном, заграничных кровей, жеребце. Пройдя к Терехе, снисходительно кивнул и, бросив на стол перчатки, уселся в кресло.

— А ну, встать! — сказал ему Тереха.

— Что? — притворился писарь.

— Встать, говорю, контра! — забелел ястребиный Терешкин нос. Писарь поднялся.

— Сегодня к двенадцати часам выплатить контрибуцию — пятьдесят тыщ. Скот, лошадей сдашь. Лавочки твои закрываем для передачи казне. Все.

Писарь нервно осклабился.

— Веско, Терентий Ефимович, но, к сожалению, невыполнимо. Не имеешь права. Из-за женщины на меня гнетешь. Я тоже знаю, куда обратиться!

— Не выполнишь решения, завтра буду судить тебя судом революционного трибунала!

Это оказало действие. Сысой прослезился. Руки его тряслись. Расстегнув рубаху, достал с гайтана замшевый кошелек, похожий на солдатский кисет, ловко перевернул его, высыпал на стол кучу золотых.

— Возьми! Только не обижай! — в голосе сквозило: «Ну вот, на этом и уладим!»

Тереха секанул по столу кулаком так, что золотые подпрыгнули, зазвенели.

— Вон отсюдова, гад!

Подхватился бывший писарь, вылетел из волости и, свалившись в ходок, укатил.

Через малое время пришел Гришка. Он был хмур, лицо в сизых отеках. Тереху опахнуло перегаром. Остекленились глаза у Гришки, не мигали.

— Контр-р-р-р-ибуцию брать? — икнув заговорил он. — Разорить хочешь? Брат! Озолочу тебя, не разоряй. Тестя моего тоже не тронь. Что он тебе плохого сделал… Мы еще пригодимся тебе… Потом ведь, кровью нажито!

— Чьим потом и чьей кровью?

— Братишка, неужто не веришь? Разве не веришь? Побойся бога!

— Я бога давно не боюсь!

— Мать у нас одна, кровь одна, Тереша! А?

— Кровь одна? Нет. Твоя белая, сукровица!

— Ну поглядим. Мы ишо поглядим! — Гришка засеменил к выходу. — Мы вам покажем!

Макар принимал богатеев тихо, без крику и излишних разговоров. Впускал по одному, перекладывал браунинг с одного края стола на другой и говорил:

— Распишись.

— Где расписаться?

— Вот тут. Золото, какое есть в списке, — сдать. Ясно? Второй раз вызывать не буду.

Знали толстосумы: этот «посельга» шутить не любит. Трусили.

Поздно вечером Тереха с Макаром собрались идти по домам, но в дверях встретили Ивана Ивановича.

— Товарищи! На минутку можно вас?

— Что случилось?

— Случилось-то ничего… Вот маракуем мы с мужиками письмо Ленину написать.

Тереха взял из рук Ивана Ивановича измятый листок.

— Когда это вы сообразили?

— Вчера еще. Все мужики просют. Надо. Тереха прочитал:

«Дорогой ты наш Владимир Ильич! Мы, мужики Родниковской волости, приветствуем Советскую власть. Мы признаем ее за главную силу в нашей России! Будем берегчи Советское государство, потому как оно наше, родное. Да здравствует товарищ Ленин и Советская власть!»

— Дельно! — одобрил Макар.

— И еще у меня к вам такой вопрос: откуда он, Ленин-то, не слышали? В Елошанке у меня кум живет, тоже Ульянова фамилия и сыновей у него шестеро… Не из них ли?

— Нет! Владимир Ильич волжанин, из городских, — объяснил Макар. — Это я точно знаю.

Оторви Голова улыбался.

— Я мыслю так, хотя он и из городских, но крестьянствовать ему, наверное, приходилось.

Перед севом волисполком делил землю кулаков. Лошадей, телеги, сбрую, плуги раздавали бедным.

— Эй, дядя Иван, в волость тебя, к самому товарищу Тарасову! — крикнул в окошко десятник.

— Сейчас, — Оторви Голова свесил ноги с кровати. — Секлетинья! Рубаху давай! Вышитую!

— Ой-ё! Да ты, Ваня, никак рехнулся. Мы же ее про свят день берегем!

— Волость, Секлетинья, — это Советская наша власть. И туда реможным ходить не след.

Обкорнав овечьими ножницами нависший над губой волос, надев новую рубаху, Оторви Голова пришел в волисполком, к Макару.

— Вот, Иван Иванович, решили мы на исполкоме оказать тебе помощь, как беднейшему пролетарию.

— И что же это будет за помощь?

— Иди на приемный пункт, выбирай любую конягу. Сбрую, если надо, тоже возьми. Это от Советской власти, навовсе, то есть на вечное пользование.

Задергалась у Оторви Головы щека, покраснел нос.

— Спасибо! В жизни етого не забуду! — заплакал.

— Там Савраска писарев стоит, — тихо продолжал Макар. — Хотя и староват, годов семь мерину, но его бери. Могучий конь, работяга. Я сам его выпестовал с жеребячьего возраста!

Иван Иванович привел Савраску в полдень. А к вечеру уже успел кучу дел переворотить: телегу подремонтировал и смазал, стойло в пригоне отгородил, ясли починил, за сеном к одоньям съездил.

— Телегу, говоришь, давали, чего же ты не взял? — спрашивала Секлетинья.

— Зачем нам другая телега? Своя есть, и хватит.

— Ну и глупой же ты, Ваня. Да мы бы продали ее. Вот тебе и деньги.

— Что-о-о-о? — индюком налетел Иван Иванович на бабу. — Продать? Власть народная дарит, можно сказать, доверяет нам, надеется, а ты глядишь, как бы ее облапошить!

Савраска похрустывал в стойле сеном, храпал. Вечером Иван Иванович почистил его, намочил старых сухарей с отрубями, сделал мешанину. Уходить со двора, от собственной лошади, он не собирался: прилег на телегу, подмял в изголовье пучок сена. Лежал с открытыми глазами… Теплая волна обмыла сердце Ивана. Советская власть! Все мужики душой ринулись к этому чистому небу. Хвалят большевиков. Хвалят ревтрибунал, где верховодит Терешка, дорогой его зятек, хвалят Макарку. Макарка, он сильно степенный и сурьезный и раньше был. А сейчас спуску никому не дает. И все по правде: зазря кобелем не кинется. По избам ходит, смотрит, кто как живет… А с буржуев этих побольше можно бы контрибуции-то слупить. У них позакопано, поди.