Александр Лебеденко - Тяжелый дивизион

— Замолчите вы, щенок!

— А вы…

— Молчать! — стукнул по столу Скальский. — С вами действительно не сговоришься. Участие в офицерских союзах — наше гражданское право, — обратился он к Шнейдерову, у которого дергались губа и правое веко. — Вы хотите пустить в ход демагогию!

— Я не буду отвечать, прежде чем меня не обеспечат от мальчишеских и хулиганских оскорблений.

— Вы вызываете на оскорбления, — свирепел Кольцов.

— Перцович погорячился, и мы осуждаем его, — сказал Скальский.

— Ну, это другое дело. Я удовлетворен, — сказал Шнейдеров.

— Но вы не правы, срывая нам связь с нашей профессиональной организацией. Наконец, нам самим до сих пор досконально неизвестен характер этого союза, а познакомиться с ним мы должны. Мы пошлем человека неофициально.

— Это другое дело.

— Значит, вы не возражаете?

— О человеке я ничего не знаю… — уклонился Шнейдеров. — Но выборы — это, знаете… — Он развел руками, сделав чрезвычайно серьезное лицо.

— Ну, так и решили, — сказал, вставая, Скальский.

Листок попал наконец и к Андрею. Это был призыв участвовать в офицерском союзе.

— А что же ударные батальоны? — спросил Архангельский.

— А вы что, собираетесь в ударники?

— А может быть и так.

— В городки надоело играть?

— С ударными батальонами чепуха получилась, — сказал Малаховский. — Мне брат писал. Он в штабе фронта (о высоком назначении брата Малаховского давно знали все), Брусилов высказался за набор ударников в тылу, а Алексеев — за выборку лучших частей из всех армий. Ну и пошли неполадки.

— Безобразие! — выругался Кольцов.

— А я вам дополню, — заявил Шнейдеров. — В тылу пробовали набирать — никто не идет.

— Довольно политики! — тяжело уронил Скальский.

Офицеры выходили из палатки.

— Я бы ему морду набил! — слышался голос Перцовича.

— Я ведь всегда стремлюсь к установлению внутреннего мира, — бубнил в палатке Шнейдеров, оправдываясь перед Скальским, — это единственная моя цель, но, согласитесь, нельзя же строить новые отношения на барском…

Вокруг палатки бродили солдаты. Иные, очевидно, прислушивались к разговорам офицеров, не стараясь скрыть свое любопытство…

На батарею Андрей шел один. В передках сам оседлал коня и поскакал к станции. На дорогах было людно, как у старых посадов перед храмом или ярмаркой. Люди были отмечены тоской бездеятельности, которую усиливала прикованность к месту. Скучающие солдаты встречали и провожали проезжих прибаутками. Дымные костры теперь были откровенно выброшены на самые обочины дорог. На Андрея глядели черные, голубые, серые больше не прячущиеся глаза. Изредка отдельные солдаты лихо козыряли, и не всегда можно было понять: издевка ли это или же стремление подчеркнуть свою преданность старому уставу.

На беленом одноэтажном здании, на фанерной дощечке, надпись: «Корпусная библиотека», и маленькими буквами ниже: «Партия социалистов-революционеров». Андрей привязал лошадь к столбу и вошел в светлую, с окнами в три стороны, комнату. У двух ничем не покрытых столов, слушая оратора, сидели люди. Они лениво чертили карандашами на столах и бумажках или вертели в руках брошенные в беспорядке брошюры и книги.

Сидевший у входа солдат шепотом спросил Андрея:

— Вы делегат, товарищ?

— Нет, нет, — смущенно метнулся Андрей к двери. — Я думал… библиотека…

— Пожалуйста, пожалуйста, — перебил его какой-то офицер. — У нас открыто.

Андрей, чтобы не мешать, быстро опустился на скамью.

Сначала он был захвачен врасплох, затем им овладело любопытство. За все время с февраля ему не случалось бывать на собраниях в корпусе или в армии.

Через пять минут ему стало ясно, что здесь заседает корпусный комитет эсеров.

Председатель — врач, еще два-три врача, четверо солдат, остальные офицеры.

Все без исключения говорили красно. Каждый чувствовал себя оратором и про себя любовался своим искусством. Каждый хотел во что бы то ни стало сказать не так, как говорил предыдущий оратор. Это стремление проходило белой нитью.

Лучше всех говорил врач-председатель:

— Революционная демократия под ударом. Приказ о смертной казни навязан Временному правительству генералами. Это не секрет. (Так всегда выгоднее преподнести новость.) Ставка в лице главковерха Корнилова потребовала введения смертной казни. Ставка расписалась в своем бессилии найти общий язык с солдатскими массами. Партия эсеров не согласна с репрессиями, продиктованными генералами. Только укрепление комитетов на основе роста революционной демократии, на основе дальнейшего сближения между солдатами и офицерами может вернуть армии боеспособность.

— Говорите за себя… Партия вас не уполномочивала, — раздался голос из угла.

Черная борода разметалась на мятых лацканах шинели. Глаза-угольки, маленькие, но острые. Погон солдатский.

— Сиди, Черняев!

«Фамилия подходит», — зачем-то подумал Андрей.

— Временное правительство поступило правильно. А Керенский — лидер эсеров, прошу не забывать!

— К порядку! — постучал вставочкой по столу председатель.

— Черняев дело говорит. Довольно демагогии! — раздались голоса.

— Я имел в виду левую группу эсеров…

— Так ты так и выражайся, а то…

— Считаю, что нам необходимо провести по всем комитетам разработку вопросов о братании, о воинской дисциплине, о смертной казни, о дисциплинарных судах. Мы против генеральских репрессий, но мы не сумасшедшие, мы не за развал фронта. Мы знаем, что необходимы героические меры. Но, надо понимать, обстановка изменилась, и работать надо всем, и солдатам, и офицерам, в новых условиях. Сочувствие к партии эсеров велико, но мы до сих пор организационно не охватили тех сил, которые идут за нами. Офицерская и солдатская интеллигенция должна вся быть с нами. Каждый честный офицер, если он не монархист, пойдет за нами. Мы должны развернуть систему учебы…

Двое, офицер и врач, выступили за немедленное восстановление дисциплины и за смертную казнь. Офицер захлебывался, описывая бесправие фронтового офицерства, двусмысленное положение его в той же среде, где оно еще несколько месяцев назад пользовалось неограниченной властью.

— Армия останется без руководства. Скоро начнется бегство офицеров с фронта? — кричал он.

— Оно уже есть. Где вы были? — спросил с места другой офицер.

Солдат говорил тихо, но внушительно:

— Конечно, дисциплину восстановить теперь трудно. Может быть, смертная казнь и необходима, но на деле восстановить ее не удастся. Одно раздражение. Никто ведь не станет стрелять в своих.

— Ну, за этим дело не станет, — возразили с места.

— Тогда солдаты не дадут. Они не позволят даже арестовать. Если мы будем стоять за смертную казнь, мы восстановим против себя весь фронт.

— Так ты за или против? Не верти хвостом. Говори прямо.

Солдат посмотрел через серебряную оправу очков вниз, на сидевшего рядом. Можно было без ошибки сказать, что это бывший сельский учитель.

— Мы не можем пойти врозь с солдатской массой. Это для нас смерть. Мы должны высказаться против и постараться найти иные пути к оздоровлению армии.

— Тех же щей, да пожиже влей.

— Вы предаете армию! — крикнула борода.

— Где же поддержка Временного?

Председательская вставочка показалась Андрею символом существующей власти. Она стучала тоненько, слышно, но не внушительно.

— Мы теряем с вами общий язык, — бросил в угол, где сидела борода, председатель.

— Давно потеряли, — спокойно согласилась борода.

— Мы спросим фронтового офицера, — предложил вдруг сосед Андрея.

— Правильно! — доверчиво поддержала борода.

Андрей вдруг оказался в центре внимания.

— Что вы думаете по поводу всего этого, прапорщик?

Андрей уже давно был зол на обе стороны. Одни хотят ввести смертную казнь, словно можно казнить пол-армии.

Другие против репрессий, но рассчитывают на восстановление боеспособности армии, на офицерство, на интеллигенцию, на чудо…

— Меня застали врасплох. Я не оратор и не политик. Я здесь вижу две точки зрения, и если вы хотите честное мнение фронтовика, то думаю, что и те и другие не правы. У солдат есть свои мысли и крепкие желания. У офицеров — свои. Ваши мысли не сходятся ни с солдатскими, ни с офицерскими.

— Вы хотите сказать, что все офицеры — монархисты, а солдаты — большевики?

— Я хочу сказать, что в живой армейской среде я не вижу ваших союзников.

— А вы сами кто? — вызывающе крикнул, сверкая пенсне, молодой врач.

— Я беспартийный офицер. Я вам не навязывал свои мысли. А вы уже действуете окриком.

— Тише, тише, дайте говорить человеку!

— За нас голосует миллион солдат.