Лариса Захарова - Прощание в Дюнкерке

— Быстренько сориентироваться, найти людей сможешь? — спросил Коленчук Лиханова. — Сможешь сколотить отряд? Мы и жильем обеспечиваем, и питание у нас трехразовое. Большие дела предстоят. Форму уже шьем. Война… Прага — тьфу… Не за Прагу, не за Берлин будем биться. За родные закаты…

— А для начала на чьей стороне выступать будем? — спросил Борис.

— Офицерский вопрос. Штабной, не окопный. Сначала, думаю, на их, а потом на своей собственной — против тех и против этих. Так тоже дело может обернуться. Давай, Борис Петрович, начинай крутиться… — и царским жестом — где только научился? — отпустил сослуживца.

Потом долго с лупой в руках рассматривал снимки Чемберлена и Вильсона в «Таймс», а Даладье и Боннэ — в «Попюлер». Лица премьеров и советников показались глупейшими, как виделось Коленчуку, с глупейшими неискренними улыбками. «Он, — имелся в виду Гитлер, — посадил их в одну лужу, они отряхнули штаны, но готовятся сесть в другую, поэтому спешно ищут клееночку». Утренняя «Таймс» давала интервью Чемберлена перед трапом самолета, на котором он летел в Германию, чтобы встретиться с Гитлером в Годесберге. «Все ближе к Лондону», — усмехнулся Коленчук. Фыркнул ехидно, прочитав заявление Чемберлена для прессы: «Мир в Европе — это моя политическая цель, и я думаю, что предстоящая поездка откроет для этого путь».

Газеты Коленчука не удовлетворили. Это была набившая оскомину открытая информация. Информация закрытая всегда куда ценнее. Коленчук постоянно стремился к ней. Поэтому и Дорн оказался бесценным подарком судьбы. Спасибо Курту Хайнихелю, продажной душе, Дорн стоил того бриллиантового перстня, что в четырнадцатом году Коленчук снял с пальца умершего в лазарете графа Шувалова, — этим перстнем он и сквитался с Хайнихелем за Дорна.

В общем, основной вопрос решится буквально на днях, рассуждал Коленчук, или не решится вовсе. Тогда начнется война, и если Гитлер обманет, нужно искать других гарантов, покровителей и союзников, готовых принять под крыло украинский легион. Недаром Гераклит говорил, что война — отец всех вещей, крепко Коленчук помнил древних вместе с лекарской латынью.

Замок на берегу Сены, уже за городской чертой, оуновцы арендовали у князя Гогенлоэ, который считал, что приютил под крылышком словацких сепаратистов. Коленчук понял, что Дорн тоже так считает. Есть в этом положительный момент, отметил для себя, когда по узким средневековым галереям шел в башню, где оборудовал камеру для Дорна. Оттуда не сбежишь. И не потому, что высоко и бойницы узкие. Помещение, где находился Дорн, было внутренним, кругом комнатушки, в которых свои. В проходном темном зальчике перед дверью сидела мадам Леже. Настольная лампа освещает книжицу, видно, очередной амурный роман, на который так падки одинокие бабы.

— Ну, что он сегодня? — спросил, не здороваясь.

Мадам Леже подняла голову:

— На мой взгляд, он вполне готов.

— Тем лучше, — Коленчук отодвинул засов, крутанул ключ.

Дорн у окна читал газету, с тем же самым заявлением Чемберлена для прессы, пощипывал отросшие усики.

«Развелось грамотных», — хмыкнул Коленчук.

— Приветствую вас, — мрачно бросил, располагаясь на табуретке возле кровати. — Вот я и пришел. Говорить будете?

Дорн отложил газету, глянул вопросительно:

— А дальше что? После разговора?

— Разговор последний. Итог зависит от того, что вы скажете, — Коленчук с удовлетворением заметил, что Дорн непроизвольно зябко повел плечами.

— Кто разрабатывал операцию с Дворником?

— СД, вы это знаете.

— Конкретно?

— Я получил задание от моего руководства в лице штандартенфюрера Лея, — Дорн внимательно следил, как прореагирует Коленчук на названное имя, но тот только сухо задал следующий вопрос:

— Цели задания?

— Склонить Дворника принять позицию рейха в вопросе о самоопределении судето-немецкого нацменьшинства. Вы это знаете. К чему вопросы?

— Убеждая Дворника, вы касались судеб и других нацменьшинств, проживающих в Чехословакии?

— Нет.

— А судьба Словакии, это ж родина Дворника, неужели она не волновала его и он сам, говоря с вами, не затрагивал эту тему?

— Дворник обычно уклонялся от прямых бесед со мной. Он вообще не был заинтересован в нашем тесном общении.

— Это можно понять, — удовлетворенно кивнул Коленчук. — Однако вы знали, что ответить ему, если бы такой вопрос возник по инициативе Дворника?

— Безусловно, — сказал Дорн, — но я рад, что мне не пришлось говорить с ним об этом. Я мог бы утратить завоеванное доверие — будь оно все-таки завоевано.

— Что так? — Коленчук искренне удивился.

Это удивление порадовало Дорна, значит, сейчас можно сделать в разговоре тот поворот, который он задумал.

— Боюсь, мой ответ вам тоже принесет некоторое огорчение, хотя он абсолютно правдив.

— Правда — как раз то, что может облегчить вашу участь, Дорн.

— Вам, как словацкому патриоту, наверное, небезразлично, что план «Грюн» предполагает не просто выделение Словакии в самостоятельное государство, но и отторжение от нее южных районов.

— Для передачи Венгрии? — насторожился Коленчук.

— Нет. В отделенном от Чехословакии Закарпатье будет создано новое государство — Карпатская Украина.

— Самостоятельное? — деланно усомнился Коленчук, у него дух захватило. — Но не слишком ли оно окажется мало, чтобы быть жизнеспособным?

— Вероятно, на предстоящей встрече, — Дорн кивнул на газеты, — будет решено, как обеспечить молодому государству жизнеспособность.

— Вы так полагаете? — еще более недоверчиво спросил Коленчук. — Или располагаете точными данными?

От ответа, понимал Коленчук, зависело, отдаст ОУН свои штыки Гитлеру или подождет пока…

— В моих руках однажды был план «Грюн». Вас интересует имя человека, который знакомил меня с ним?

— Безусловно.

— Штандартенфюрер СС Лей.

— Послушайте, Дорн, а ведь он небось располагал данными, когда образуется новое государство? Когда произойдет присоединение к Карпатской Украине обширных земель? Я же догадываюсь, речь идет о Советской Украине. А это — война с Москвой, и хотя война — отец всех вещей… А когда?

— Гераклит редко ошибался. Война породит новое государство, — Дорн усмехнулся, грозен Коленчук, а в принципе — профан. — Что же касается поведения глав великих держав, по-моему, его красноречиво характеризует нынешняя ситуация.

— Но Москва?

— А при чем тут Москва? Москва ищет мирных решений всех острых европейских проблем.

— А что дальше?

— Ну, уж это вы не у меня спрашивайте.

— Как Словакии сохранить свой юг? — Коленчук решил подойти к волнующему его вопросу еще раз, но с другой стороны.

— Вероятно, только одним путем: выступить за неделимую Чехословакию. Это, кажется, вас не устраивает? Остальное покажет время. Если не терпится, обратитесь к людям, от которых зависит изменение плана «Грюн».

— Значит, Словакия без юга?… — в душе Коленчук ликовал, только бы завтра у Гитлера не сорвалось!

— Других сведений у меня на этот счет нет.

«Если так поступят с Братиславой, — лихорадочно соображал Коленчук, — то с нами тем более. И вообще, выделяя Закарпатье, Гитлер, во-первых, получает плацдарм для нападения на большевистскую Украину, что нам и надо, во-вторых, место, где соберутся все украинские патриоты, — крепкий кулак против москалей. Мы поставим вермахту эдак дивизий шесть, может, больше. Неужели Гитлер не оценит? Неужели посмеет крутить-вертеть с теми, кто поможет ему пойти дальше? Отблагодарить должен…»

— Хорошо, — сказал Коленчук. — Я не прощаюсь, сегодня мы еще повидаемся.

— Когда вы, наконец, — остановил его Дорн, — выполните мою единственную просьбу?

— О прогулках? — Коленчук нахмурился, уж не пронюхал ли Дорн, что рядом с замком закрутился старый дружок? Впрочем, если Дорн побежит… Его попытка решит все трудные вопросы. Но Коленчук ответил уклончиво: — Мы подумаем…

Коленчук сейчас был бы вполне доволен, если бы не тревожные мысли о Крюндере. «Зачем его прислали? Кто прислал? Почему Хайнихель не предупредил. Потому что, успокоившись с венской историей, решил, что Дорн его больше не интересует? Если бы Хайнихель хотел проверить, как тут идут дела с Дорном, он сам бы явился. Щекотливое дело не передоверяют! Отшить бы Крюндера поделикатнее. Ссориться с немцем сейчас никак нельзя. В общем, хоть и сгоряча, но правильно сказано: "Не знаю, не видел, не докладывали". Что может знать Краух, сидя в Праге, или Ракоши, гуляя по Ужгороду? Пусть ищет Крюндер Дорна, а у нас Сена под боком, хотя и жаль расставаться с таким источником информации. Да и Хайнихель может встать на дыбы. Ведь если в той истории Дорн ни при чем — как быть Хайнихелю? Он начнет думать-гадать, как Дорна теперь выцарапать… Может, для того и прислал Крюндера? А если Дорн расскажет, что к нему применялось?… Гм…»