Степан Злобин - Пропавшие без вести

— Я, — отозвался больной, лежавший наискосок от Ивана. Вся «комиссия» подошла к нему. Коптев сдернул с больного шинель. Солдат в резиновых красных перчатках нагнулся к больному и стал его раздевать.

— Как твой фамилия? — по-русски спросил гестаповец.

— Потапянц.

— Еврей?! — крикнул гестаповец.

— Армянин.

— Юде?! — крикнул гестаповец.

— Нет… армянин… — дрогнувшим голосом произнес больной.

— Что ви, господин доктор, скажет? Это есть обрезание? — обратился гестаповец к Коптеву.

— Яволь, герр гауптман. Обрезание, — утвердительно сказал Коптев. — Какой же ты армянин? — крикливо вскинулся он на Яшу. — У армян обрезания не бывает! Армяне ведь христиане!..

— Genug![28] — махнув рукой, заключил гестаповец. — Кто есть еще юде? — громко спросил он у больных. Все молчали.

— Смотреть всех! — скомандовал гестаповец.

И дикая процедура общего «расового осмотра» обошла весь изолятор. Врач Коптев сдергивал шинели с больных, солдат в красных перчатках копался в одежде…

— Achtung!

«Комиссия» удалилась.

Старший врач отделения Коптев с первой минуты знакомства проявил внимание к Баграмову. Узнав, что он литератор, Коптев распорядился, чтобы его положили на койку возле стены, — на этих пристенных койках больные лежали по одному, это считалось «комфортом». Коптев сам не раз осматривал его ногу, заботливо спрашивал о самочувствии, приносил ему даже книги для чтения.

Баграмов не раз разговаривал с Коптевым, хотя Чернявский предупредил его, что со старшим врачом лучше быть осторожным.

— Да что вы, Илья Борисыч! Нельзя же быть таким подозрительным! Мы все советские люди, — решительно возразил Баграмов. — Недоверие разъединяет нас, доктор, а нам надо ближе, теснее сплотиться перед врагами…

— Может быть, вы, Емельян Иванович, и правы, но мне этот мой коллега не нравится. И еще кое-кто из врачей на него смотрит так же, как я, — возражал Чернявский.

И вот теперь Коптев участвовал в гнусном осмотре, грубо кричал на больного, угодливо помогал фашистам!..

«Вот тебе и доверие и сплочение!» — с горечью думал Баграмов.

Четверть часа спустя Волжак, а за ним второй санитар с носилками вошли в изолятор.

— За Яшей, — сказал Емельяну Волжак.

— Как за Яшей?! Зачем?!

— В Белый дом. Туда собирают евреев…

— У Потапянца же сорок температура! — сказал Баграмов. — Я его не могу отправлять.

— О чем разговор?! — вдруг явившись в дверях, начальственно выкрикнул Коптев. Приниженность, которая при немцах выражалась в каждом его движении, вдруг исчезла.

— Я говорю: у больного — сорок, — отчетливо повторил Баграмов.

— Хоть пятьдесят! — раздраженно отозвался Коптев. — Командование приказало доставить «их» всех в Белый дом…

— Вы врач? — вызывающе спросил Баграмов, глядя в упор в лицо Коптева. — Вы русский, советский врач?

— Не вам проверять мой диплом! — Коптев побагровел и выкатил серые наглые глаза.

— Ни дипломов, ни фашистских партийных билетов я не проверяю. Я говорю врачу Красной Армии: у больного — сорок! Вы слышали?

— Санитары, несите еврея! — сухим приказом оборвал препирательства Коптев.

— Ну, как сказал Иисус другому Иуде: «Что делаешь, делай скорей!» — с бессильным негодованием заключил Емельян.

— Забываешься! Ты, санитар! Выброшу вон! Камни ворочать пойдешь! — бешено визгнул Коптев. — Выносите еврея! — скомандовал он и, багровый от злости, напыжившись, вышел.

— Прощайте, товарищи! — дрогнувшим голосом произнес Яша, лежа уже на носилках.

Баграмов пожал ему руку, наклонился, поцеловал.

— Ничего, отец! Наше дело правое, мы победим! — силясь держаться бодро, сказал Яша.

Иван, наблюдавший все это, устало закрыл глаза. Ломило всю голову сразу — виски, затылок и темя… Он застонал.

— Ну что, Балашов, очнулся? — спросил Емельян, наклоняясь к нему.

— Лучше бы уж… не очнуться… — прошептал Иван.

— Ничего, ничего, мужчина! Терпи, не сдавайся! — сказал Баграмов бодрящим, отеческим тоном. — Держись!

Голос этого человека напомнил опять Ивану что-то далекое, теплое и родное. Захотелось ему подчиниться, ответить согласно и бодро, как тот ожидал.

— Есть терпеть, не сдаваться! — собрав все силы, шутливо ответил Иван.

— Ну вот, так-то и лучше! — одобрил Баграмов. — Что тебе? Пить?

— Пить, — подтвердил Иван,

Он приник к эмалированной кружке и поразился. Старик подал ему… Что такое?! Мясного бульона? И это не бред?.. Иван жадно выпил, а седобородый как ни в чем не бывало повернулся к другому, к третьему…

Иван опустил веки. Казалось, вот-вот что-то должно всплыть в памяти, что-то значительное и нужное, но не всплывало, и так, в напряженных поисках, он снова забылся…

У дезинфекторов, которые навещали Яшу, Баграмов выпросил из дезкамеры сотню шинелей на подстилку больным и на утепление окон. Окна были плотно забиты шинелями, но вместе с холодом сюда потерял всякий доступ дневной свет. Изолятор проветривался через коридор и круглые сутки освещался лишь лампочкой.

Баграмов и сам в течение бесконечно длящихся суток часто терял представление о времени. Обычно после обеда больные все забывались. Наступал тихий час. Емельян пользовался этим временем, чтобы помыть котелки, подмести, проветрить палату и сходить в аптеку за медикаментами. Если оставалось время, то он заглядывал к кому-нибудь из «табачных королей», которых было пять-шесть в отделении, и выклянчивал на закурку махорки…

На этот раз Емельян не пошел «на охоту» за табаком. Перевод в Белый дом евреев, вся позорная процедура «расового осмотра», гнусная роль в нем Коптева — все это взволновало Баграмова. Он сидел на койке, закрыв ладонями лицо и опершись в колени локтями… Он задумался и не заметил, как в изолятор вернулся Волжак.

— Чернявского увели, Иваныч, — таинственно сообщил он.

— Куда? — не понял Баграмов.

— А кто же их знает! Нас всех построили, стали делать «телесный осмотр». Доктора Чернявский и Крымский, глядим, побелели, а Коптев глазенками ёрз-ёрз! В лицо никому не глянет… И немцы вокруг него… Потом еще обыск сделали и обоих забрали. Илью Борисыча били прикладом в воротах, видел сам… ажно слезой глаза застелило! Говорят, у него лекарства нашли. Мол, немцы велели все сдать, а он себе приберег для евреев и для спекуляции… Какая же спекуляция, а, Иваныч?! — развел руками Волжак. — Ведь вот бескорыстна душа-то, Илья-то Борисыч!.. Да-а!.. — Волжак покачал головой. — А в Белом доме чего! На цементном полу все лежат на одних шинелях, мороз, санитаров нету… Кто больные сами еще могут двигаться, те другим пить подают. Параш и то не хватает, все по полу так и течет… Страх глядеть!.. Думали, тут, у нас, ад фашистский, ан тут еще рай, вон где самая преисподняя — у евреев! Хочется все же для своего больного местечко найти получше. Искали-искали — похуже много, а «лучшего» нет! Посмотрел на нас Яша и засмеялся. «Легче было бы, если бы сразу меня отнесли на кладбище!» Сказал да что-то запел веселое… Хотел я с ним попрощаться — не смог. Махнул рукой — да бежать! Кажись, еще слово — и сердце лопнет…

— Не лопнет! — ожесточенно ответил Баграмов. — Сердце, глядишь, еще пригодится на что-нибудь. Ты его береги!

— Я про то и сказал — берегу. Для того и сбежал оттуда, — ответил Волжак.

— Я еще почитаю. Ложись, — Баграмов кивнул на койку.

Но Волжак не лег. Он придвинул к Баграмову табуретку, свернул цигарку и закурил. Затянулся, дал потянуть Емельяну и снова, взяв от него цигарку, курил.

— Иваныч, а как ты считаешь, — осторожно шепнул он, — должен у нас тут быть парткомитет?

— По сути бы, должен, — оторвавшись от книги, задумчиво ответил Баграмов. — Должен быть всюду, где есть советские люди…

— И я так считаю. — Волжак снова дал затянуться цигаркой Баграмову и помолчал. — А как ты, Иваныч, думаешь, они меня в партию примут? — спросил он еще тише.

— А разве ты, Кузьмич, беспартийный? — удивился Баграмов.

— Да я всегда думал: «Не больно я грамотный, что с меня?» А нынче выходит, что в партию надо…

— Не откроются они нам с тобой, Кузьмич, опасно тут очень. Как же они беспартийным открыться могут! — высказал Емельян мысль, приходившую ему в голову раньше.

— Опасно, что говорить! — согласился Волжак. Он опять в свою очередь задумчиво затянулся дымком и рассудительно возразил: — И в царское время коммунистам опасно было, Иваныч. А где же партии силу брать, если она беспартийных во всем опасаться станет?! Опасаться фашистов ей надо, а мы есть ее пополнение!

Волжак помолчал, по деревенской аккуратности загасил окурок слюною и вдруг после длинной паузы заключил:

— Нет, Иваныч, должны они нам открыться!