Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов
Малой и Вожак молчали. Всё это было похоже на компьютерную игру, но только это была не игра. В траншее лежит труп врага. Ещё десять минут назад хохол был жив, о чём-то думал. Сейчас он лежит в траншее с оторванными конечностями. Не живой. Вожак собирал в роте боеприпас, Штурман выставлял птицу и готовил её к полёту, Принц осуществил удар. Ответственность за смерть врага размывалась.
Принц достал из подсумка пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и сладко затянулся.
– Бурят, поставь воду кипятиться, – крикнул он, выдыхая синий густой дым. – Кофе хочу, горяченького.
– Ну ты красавчик, – одобрительно сказал Гувер. – У меня аж привстал.
– С почином. Добрые птицы, РЭБ хорошо проходят. Много их у вас?
– Десять штук.
– Маловато… Ну, ладно, что есть.
Группа сапёров выезжала на Осину ещё два дня подряд, пока не закончились птицы. Отрабатывали по блиндажам, по огневым точкам, но подтверждённых целей больше не было. Из блиндажей никто не выползал, и было непонятно, противник убит, ранен или просто контужен. А на третий день пришёл приказ занимать мосты перед «Царской охотой».
6
Спрут не хотел идти на войну. Он до самого последнего момента не понимал, что происходит. Какой-то клочок бумаги, называемый повесткой, менял окончательно его размеренную жизнь. И это несоответствие между тленностью бумаги и великой властью написанных на ней слов превращало всё происходящее в игру, какой-то нереальный сон. Спруту казалось, что всё это происходит не с ним, всё понарошку, не взаправду.
Худощавый военком с аккуратными арамисовскими усиками собрал их в аудитории, усадил за парты, как школьников, и сказал:
– Вы едете на войну. Обратно вернутся не все.
Это были не те слова, которые Спрут хотел услышать перед отправкой на фронт, но выбора уже никакого не было.
Из учебки его отпустили на одни сутки, и он торопливо, без банкета и без гостей, расписался в ЗАГСе со своей невестой. Невеста плакала. Сам он стоял перед сотрудницей ЗАГСа неловкий, неуклюжий в новенькой, не по размеру выданной юдашкинской «цифре», и не знал, радоваться или плакать вместе с женой. Настроение было не праздничное.
– К лету вернёмся, наверное.
– Ты обещаешь? – жена продолжала реветь и смотрела на него снизу вверх заплаканными глазами.
– Ну, конечно! Не может же война так долго длиться. Глядишь, и не отправят никуда, отсидимся на границе. Мы же не профессиональные военные.
И когда он говорил ей слова утешения, Спруту казалось, что он сам в них верил.
К лету они не вернулись. К лету стало понятно, что война в этом году не закончится. Полгода они топтались перед Авдеевкой. Шёл контрнаступ хохла на запорожском направлении, заруба была жестокая, но под Авдеевкой было относительно спокойно. А потом началась операция по освобождению посёлка. На вторую неделю боёв пришёл приказ штурмануть мосты на южном фланге, и Спрут попал в штурмовую группу.
И снова, как год назад, всё происходящее показалось ему сном. Он глядел на свою фамилию в тексте боевого приказа по роте и не понимал, что завтра утром надо идти на смерть. Вот есть приказ, есть мосты перед «Царской охотой» и есть он, Спрут. И вот эти три величины пересекаются в одной точке. Но смерть как факт вообще выпадала из этого уравнения. Её просто не могло быть, потому что не могло быть никогда, ни при каких обстоятельствах. И Спрут, который ещё год назад был никакой не Спрут, а Леонид, не испытывал страха. Только необъяснимая тяжесть поселилась в грудной клетке, а в сердце заползла тревога.
И даже когда он собрал рюкзак, проверил броню, снарядил патронами дополнительные магазины, уложил в подсумки гранаты, всё происходящее не перестало казаться игрой. Мелкими пацанами в деревне они играли в ковбоев и индейцев, носились с самодельными луками и копьями, придумывали себе кричащие прозвища. Так и здесь они по собственной воле отказались от имён и придумали себе позывные. Они не говорили, что такой-то убит, такой-то погиб… Нет. Хопеш – двести. Это «двести» звучало грубее, но в цифрах не было смысла смерти. Сами по себе это были просто цифры. Бойцы в роте не говорили «я пошёл воевать» или «я иду убивать» – нет. Я ушёл работать.
Отработали по блиндажу. Затрёхсотился. Глаза в небе. Арта, «полька», «Дашка». Накрыло. Плюс. Не прошло. На задаче.
Весь этот военный сленг был придуман с единственной целью: он старательно маскировал смерть, чтобы она не убила твою душу раньше, чем убьёт тело.
Ротная «буханка» увезла двоих сапёров, Спрута и Колпака, в ночь на Дозор-один. Выход к мостам был назначен на утро.
Перед выходом штурмовую группу инструктировал плотный, гладко выбритый молодой полковник с позывным Поляк. Он говорил короткими, рублеными фразами:
– Короче, братцы, никто точно не знает, что под первым мостом. Может, хохлы уже ушли, а может, ждут нас. Тогда придётся штурмовать. Будут погибшие. Да. Но никто не останавливается, не пятисотится. Все идут вперёд. Пятисотых лично в расход пущу. Это понятно?
Спруту это было понятно. Он не знал, исполнит Поляк свою угрозу или нет, но сам смысл был более чем понятен.
– И ещё, – продолжал Поляк. – Ваша задача дойти, при необходимости осуществить штурм первого моста и закрепиться. Надо будет продержаться три дня. Потом вас поменяет другая группа.
И по тому, каким уверенным тоном это было сказано, Спрут понял, что никто их через три дня не поменяет. Холодные глаза Поляка красноречиво говорили, что он отправляет группу в один конец и не испытывает никаких угрызений совести по этому поводу. На военном языке это называется разведка боем. Военный язык тем и хорош, что на каждую неприятную ситуацию есть внятное определение без рефлексий и двойного дна.
Уже потом, спустя много месяцев, штурмов и потерь, Спрут понял, что инструктаж Поляка был достаточно честным, и это было всё, что он мог для них сделать. Обычно в такой ситуации говорят: идите спокойно, там хохлов нет. Но хохлы почему-то всегда там оказывались.
Рация была одна, и она была у командира группы со смешным позывным Лапка.
– А почему Лапка? – спросил Спрут.
– А тебе зачем, боец? – зло ответил штурмовик. – Для тебя я товарищ лейтенант.
Выдвинулись на рассвете, «по серому». Сначала шли по лесополке, которая
