Нашествие - Юлия Юрьевна Яковлева

Ознакомительный фрагмент

если ты и с Василием поговоришь, очень меня этим выручишь.

— К тебе скука не липнет, — вставила мать. — Ты у нас такая серьёзная.

— Но я…

— Разве ты собиралась сегодня вечером на бал к губернатору? Ну тем более. Тебе же не хочется краснеть за родителей.

— Но я…

— Боже, с этим балом столько хлопот. Уже полдень почти. А я ещё даже свой туалет не проверяла.

Мари растерянно глядела то на отца, то на мать, то на старосту Власа. Тот терпеливо стоял, глядя в пол, и ждал внимания к своей персоне.

— Но я… — Горло Мари сжалось. И больше ни звука не удавалось протолкнуть.

Граф почувствовал нечто вроде укола совести:

— А вы с Власом устройтесь в моем кабинете. Мы туда купили новый стол и кресла. Гардины поменяли. Тебе там будет очень чудно и удобно.

— Дорогой. — Графиня продела руку ему под локоть и повлекла к двери. — Идём. Я должна и твой фрак осмотреть. Мы фрак из Парижа выписали. Пока с Бонапартом опять не рассорились.

— А, — обернулся граф, — кстати. Василий. Он стал такой докучный. Его фантазии всё безумнее. Я вот думаю, как бы он не спятил. Может, продать его, пока не поздно? Разберись, душенька.

Мари закашлялась. В горле першило, точно его присыпали битым стеклом. Знакомое ощущение, которое возвращалось всякий раз, когда она сама возвращалась в родительский дом.

— Всё хорошо, душенька? Ты не простудилась ли дорогой?

Кивнула — да. Помотала головой сквозь кашель — нет.

Горло сжималось, и сквозь стеклянные крошки невозможно протолкнуть ни звука.

— Ну так сделаешь, душенька?

Кивнула.

— Барынин саквояж! — взвизгнула горничная. — Зырь, куда топаешь!

Лакей прогудел смущённо.

— Здесь поставь. Её сиятельству саквояж сама отнесу. Деревенщина.

Крепостная прислуга свесила головы. Разглядывали и судили прибывшую. Горничная приехала отдельно от барыни — вместе с багажом. Лакеи вносили саквояжи, портпледы, картонки. Прислуга пялилась, перешёптывалась, обсмеивала, но глядела на новенькую во все глаза — впитывая столичные манеры, фасоны, моды.

— Глянь, глянь. Экая фря! Столичная.

— Ну и платье. Кошка полосатая.

Горничная, шурша полосатым платьем, толкнула, задвинула ногой саквояж.

— Генеральшина?

— А чья ж? Глянь, сама как генеральша.

— Завидки за жопу хватают — завидуй молча.

— А кофурты?.. — сунулся к щеголеватой горничной другой лакей.

— В гардеробную её сиятельства.

Она никогда не называла хозяйку ни «барыней», ни «генеральшей». Чтобы не ронять себя в собственных глазах.

А позади уже дёргала за край косынки старуха-нянька:

— Ты, Анфиса…

— Анфиса Пална, — презрительно поправила горничная и бросилась наперерез: — Этот портплед дайте мне! — перехватила из рук лакея.

Тот вдруг не пустил. Посмотрел прямо в глаза. Прожёг нутро насквозь. Оценил. Усмехнулся в лицо. Разжал пальцы. Горничная не сразу нашлась. А когда нашлась, лакей уже прошествовал мимо — важный, как персидский царь. Анфиса глядела ему вслед. Нянька меленько кивала позади:

— Анфиса Пална, Анфиса Пална… Так тебе вот постелили на антресолях.

Та обдала презрением поверх старухиного темени. Подхватила саквояж, портплед:

— Где спальня её сиятельства?

Староста Влас потоптался. Помял в руках бумаги. Шумно выпустил воздух вдоль пегой бороды. Мари подняла голову.

— Изволите в кабинет пройти, ваше сиятельство?

— Прошу, Влас. Присядь. Сюда.

Она указала на кресло напротив ломберного стола.

— Показывай. Рассказывай.

С мрачным торжеством Влас принялся раскладывать бумаги на зелёном сукне, поясняя каждый счёт.

— Изволите видеть, ваше сиятельство, — смачно заключил он.

Несколько мгновений Мари молчала. Родители жили не по средствам, тратили больше, чем имели дохода с имений. Потом, чтобы заткнуть дыры, продавали кусочки имений, тем самым уменьшали будущий доход, в результате новые дыры были шире прежних, чтобы заткнуть их, продавали ещё больше, тем самым ещё урезая будущие доходы… Она подозревала, что дела родителей не блестящи. Но что они плохи и расстроены настолько, не могла и предположить.

«Алёша… Долги… Оленька… А теперь ещё и это».

Хотелось провалиться, испариться, улетучиться. Уснуть прямо сейчас — и проснуться, когда всё как-то развяжется. Само. Она прикрыла глаза. Само ничего никогда не развязывается. Никогда.

— Ваше сиятельство. Какие будут распоряжения? — почтительно, но с мстительным удовольствием напомнил о себе староста Влас.

Только когда в дверях показалась её горничная, напомнила, что пора причёсываться и одеваться к вечеру, Мари протянула старосте руку и отдала последние распоряжения. На сегодня.

Но далеко не последние, это ей было ясно. Она медленно поднималась по лестнице, чувствуя бессмысленную усталость человека, который весь день вычерпывал болото чайной ложкой.

— Ваше сиятельство.

Мари посмотрела вниз. Красивый высокий лакей — давешний «персидский царь» — глядел на неё почтительно, но от взгляда его ей отчего-то стало не по себе.

— Чего тебе, Яков?

— Тут Василий-мужик нижайше просят вашу милость.

— Что ему надобно?

Горничная вышла ей