Искандер Гилязов - Легион «Идель-Урал»

7 марта 1942 г. был подписан приказ Высшего командования сухопутных войск — ОКХ (Oberkommando des Heeres — OKH) об обхождении с перебежчиками[72]. В приказе речь шла о следующем. Предполагалось, что в самое ближайшее время активная пропаганда против Красной армии еще больше оживится (вспомним, что это был канун немецкого наступления в кавказском направлении). Было обращено внимание на серьезный недостаток: обещания, которые даются перебежчикам, не выполняются. Катастрофические условия содержания военнопленных советских солдат в лагерях стали известны в Красной армии, что резко подрывало доверие к немецкой пропаганде. Для исправления существующего положения в этом документе прослеживались те правила, которыми должны были руководствоваться немецкие солдаты и офицеры при обхождении с перебежчиками: «Каждый из них должен был получить соответствующее удостоверение, и никакая инстанция отобрать у него этот документ не может. В удостоверении должна быть указана национальная принадлежность. (…) Насколько возможно, перебежчику должен быть обеспечен уход, в любом случае он должен быть отделен от остальных военнопленных, и должен иметь перед ними предпочтение в размещении и обеспечении». Перебежчики после этого доставлялись в специально созданные лагеря — «дулаги» (от немецкого Durchgangslager — проходной, переходный лагерь), где проводилась их проверка «на безопасность» и выяснялась возможность их дальнейшего «использования» (в качестве вспомогательного персонала или же в качестве легионера). Они могли быть сразу использованы на легких трудовых работах или в качестве надсмотрщиков.

Упоминавшийся выше приказ ОКХ № 13 от 21 апреля 1943 г. окончательно определил позиции немецкой стороны по отношению к перебежчикам, тесно связав их перспективы с формированием Восточных легионов и других «добровольческих» соединений. Многомиллионными тиражами он был отпечатан на русском языке и разбрасывался над позициями советских войск. По содержанию он во многом схож с предыдущим приказом, но все же более конкретен в определении статуса перебежчиков: «Каждого военнослужащего Красной армии (офицера, политработника, бойца и др.), покинувшего свою часть и самостоятельно или в составе группы добровольно являющегося к нам, считать не военнопленным, а добровольно перешедшим на сторону Германской Армии. Всех офицеров и солдат Красной армии, добровольно переходящих к нам, следует рассматривать как противников Советской власти и в соответствии с этим с ними обращаться»[73]. Появление политической мотивации для перехода на сторону немцев в этом документе вполне симптоматично. Положения приказа об обращении с перебежчиками, их обеспечении не дают почти ничего нового по сравнению с предыдущим документом, но об их последующем использовании даны совершенно новые указания: «Добровольно перешедшему предоставляется 7-дневный срок для решения о его вступлении: в Русскую Освободительную Армию, в один из национальных освободительных отрядов (украинский, кавказский, казачий, туркестанский, татарский), добровольцем в тыловую часть или на работу в освобожденных от большевизма областях. При этом принимать во внимание специальную подготовку каждого в отдельности».

Хотя фактор добровольности в этом приказе повторяется чуть ли не в каждой фразе, вряд ли она была полной — судьбу перебежчиков скорее решали немецкие военные и гражданские чиновники в своих конкретных интересах, но в любом случае бесспорно то, что тысячи перебежчиков из Красной армии составили еще один из потенциальных людских резервуаров для формирования Восточных легионов.

Позиция зарубежных стран и старых эмигрантов

Свою роль в создании Восточных легионов сыграла и позиция некоторых представителей старой эмиграции в Центральной и Западной Европе, и осторожное давление, оформленное в виде пожеланий, со стороны зарубежных стран.

Повторю уже упоминавшийся факт поездки двух турецких генералов — Эрдена и Эркилета — в начале октября 1941 г. на советско-германский фронт, а именно на Крымский полуостров. Оба генерала, как уже упоминалось, высказали свое беспокойство за судьбу тюркских военнопленных, а их визит, как считал Герхард фон Менде, стал последним толчком к созданию Восточных легионов.[74] Более осторожен был в высказываниях относительно судьбы тюркских народов турецкий премьер-министр Сараджоглу, но и он все-таки пожелал облегчения участи военнопленных тюрко-мусульман.[75] О позиции Турции по вопросу о военнопленных постоянно сообщал посол фон Папен: так, 25 июля 1941 г. он призывал германское руководство «в известной мере поддержать старания Турции — обязательно и срочно изолировать тюрко-мусульманских военнопленных». Как перспективу он видел следующее: «через надежных людей организовать их переобучение, проводить активную пропаганду, чтобы впоследствии использовать их в военных действиях».[76]

24 ноября 1941 г. и германский дипломат Рудольф Надольны сообщал в МИД фон Хентигу, что и официальные турецкие лица, и представители тюркской эмиграции предлагают облегчить положение военнопленных, разделить их в лагерях по национальному признаку и соответственно улучшить их обеспечение.[77]

Большую напористость и меньшую осторожность демонстрировали представители старой эмиграции. Но к ним отношение в Германии было весьма неоднозначным. Более подробно о вопросах политического сотрудничества старой эмиграции с нацистским режимом еще будет сказано в специальной главе, поэтому остановлюсь лишь на некоторых моментах, имеющих отношение к судьбам тюрко-мусульманских военнопленных.

Среди крупных лидеров тюркской эмиграции из СССР, которые в начале войны выражали свое пожелание помочь в облегчении судьбы сотен тысяч своих соплеменников, оказавшихся в плену, были Мехмет Амин Расул-заде, Мустафа Чокай-оглу, Гаяз Исхаки, Джафер Сеидамет, Эдиге Кирималь, Ахмет Заки Валили, Абдул-Гани Усман, Вели Каюм хан и др. Некоторые из них, даже если и имели отрицательное отношение к нацистскому режиму, уже осенью 1941 г. высказывали пожелание приехать в Германию и как-то содействовать в работе с военнопленными; но не было позволено въехать в Германию, например, Ахмеду Заки Валиди и Гаязу Исхаки. За последнего хлопотал перед германским МИДом турецкий генерал Эркилет: 10 октября 1941 г. он направил письмо фон Хентигу, заметив, что Исхаки имеет типографию в Берлине и мог бы тотчас организовать издание газеты для тюркских военнопленных и вообще помочь в налаживании германо-турецких отношений.[78] Более удачной оказалась инициатива предпринимателя Ахмеда Вали Менгера, о чем я уже также упоминал выше — ему было во всяком случае позволено въехать в Германию: он вместе с Алимджаном Идриси посетил в МИДе фон Хентига 14 октября 1941 г. В беседе он выразил настойчивое желание помочь Германии в работе с тюркскими военнопленными: при их регистрации, установлении личности, а также поставлять для военнопленных через турецкое Общество Красного Полумесяца пищу и одежду.[79] В сохранившихся документах, к сожалению, нет более подробных сведений о том, сумел ли реализовать Менгер свои пожелания, известно лишь, что он в годы войны осуществлял крупные коммерческие операции в европейских и восточных странах.

Те же эмигранты, которые уже достаточно давно находились в Германии, по мере сил старались как-то изменить положение тюрко-мусульманских военнопленных, среди них особенно отмечу Абдул-Гани Усмана, Мустафу Чокай-оглу, Вели Каюм хана, Алимджана Идриси, хотя порой только на условий сотрудничества с режимом. Они входили в состав комиссий Восточного министерства, которые инспектировали лагеря военнопленных и осуществляли их разделение по национальному признаку. Один из известных лидеров среднеазиатской эмиграции Мустафа Чокай-оглу во время пребывания в лагере Ченстохово заболел тифом и скончался в декабре 1941 г.[80]

В продолжение высказанных представлений отмечу и следующее: кроме названных факторов важен для германского руководства был и фактор психологически-пропагандный. Т.е. освобождение из плена и привлечение в качестве союзников представителей тюрко-мусульманских народов СССР, должно было, по мнению немецких официальных лиц, оказать влияние как на эти народы в целом и расколоть советское общество, так и повлиять в какой-то степени на мировое общественное мнение, прежде всего, конечно, на мусульманские страны. Как выяснилось, однако, полностью поставленной таким образом цели добиться не удалось. Большинство мусульманских стран, а в особенности Турция, на которую Германия возлагала определенные надежды, сохраняло в годы войны осторожность и нейтралитет, хотя и высказывало свои симпатии политике Германии по отношению к тюрко-мусульманским военнопленным. О расколе в советском обществе на основе национальных противоречий и говорить не приходится — подавляющее большинство многонационального населения СССР воспринимало гитлеровскую Германию как своего основного врага, и дух патриотизма в стране был очень высок.