Мицос Александропулос - Ночи и рассветы

В типографии его ждала Янна.

— Я не спрашиваю, куда ты едешь. Не говори. Но тебе нужно переодеться, сменить рубашку, белье. Когда ты выезжаешь?

Он ответил, что будет ждать машину.

— Ну, вот что, — решила Янна, — я пойду домой и принесу все, что нужно… И не вздумай возражать, я бы все равно пошла по своим делам… Это уже по женской части и тебя не касается… С отцом я договорилась, он разрешил…

— Так и быть, — согласился Космас. — Но смотри не спеши. Я скорее всего уже уеду, так что не беги, иди осторожно…

Он проводил ее до угла.

— И когда ты вернешься? — решилась спросить Янна.

— Думаю, дня через два-три, не позже… Я еду недалеко…

— Я не спрашиваю…

На углу они протянули друг другу руки. Он торопливо поцеловал ее волосы, она с улыбкой нагнулась и выскользнула у него из-под руки, точно прошла через низенькую дверь. Волосы ее упали, закрыли лицо. Янна тряхнула головой и зашагала — Космасу показалось, что слишком быстро.

— Мы же договорились не торопиться!

— Если ты сию же минуту не уйдешь, я побегу!

Космас не ушел и продолжал смотреть ей вслед, тогда Янна сделала вид, что собирается побежать. «Ладно! Ладно!» — крикнул Космас и не оглядываясь завернул за угол.

Через два часа подъехала машина, а Янна все еще не вернулась. На машине приехал Спирос. Он был расстроен.

— Отправляйся немедленно! — сказал он Космасу и спустился в подвал.

— Да, да, сейчас!

Космас добежал до угла — Янны не было. Он пробежал еще один квартал…

Возвращаясь, он увидел Спироса, который возбужденно разговаривал с шофером. Космас побежал еще быстрее.

— Почему ты запоздал?

Пожалуй, никогда еще Спирос не был с ним так суров.

— Я ждал Янну!

— А куда она пошла?

Космас начал объяснять.

— Ах, да, — вспомнил Спирос, — она что-то говорила мне утром… Но выезжать нужно немедленно. — Его тон снова стал ровным. — Положение осложняется… Утром опять обстреляли Коккинью. Не оставили камня на камне… А у нас в районе сегодня ночью произошло еще одно преступление… Зарезали врача и всю его семью… Так же, как и профессора…

Космас пожал ему руку и сел в машину, не сводя глаз с перекрестка.

— Этот узел для тебя тяжеловат! — сказала тетушка, глядя, сколько белья собирает Янна. — Погоди, я сейчас накину пальто.

Из дому они вышли вместе.

— Я тоже хочу повидать Космаса! — сказала старушка.

И она пошла по левую руку от Янны, поддерживая узел. При ярком дневном свете Янна показалась ей еще бледнее, чем дома. И она подумала, что нужно будет пробрать и отца, и мужа. Не дело это для женщины перед самыми родами круглый день работать в типографии без воздуха и света. «Вот сейчас пойду и поговорю с ними. И сегодня же заберу Янну домой!»

А Янна торопилась и шагала все быстрее.

— Тише, девочка, тише, — говорила старушка. — И тебе не след сейчас бегать, да и я тоже не могу. Давай передохнем…

Янна остановилась, но тотчас снова подняла узел. Она очень волновалась.

— Уедет Космас, и мы его не застанем… — Не бойся, успеем.

Так они прошли половину дороги и, чтобы сократить путь, свернули с большой улицы в узенький переулочек. Они пробирались среди заборов из гнилых досок, ржавой жести и проволоки и зашли уже далеко, когда Янна вдруг вскрикнула. Вскрикнула негромким криком человека, с которым случилась беда, страшная беда. Переулочек был узкий и грязный, впереди шла тетушка, сзади Янна. Тетушка оглянулась на крик и увидела белое, искаженное страхом лицо племянницы.

— Неужто схватки? Бог мой, какая беда!

Янна поднесла палец к губам.

— Иди, тетушка, иди!

— Да что с тобой?

— Иди скорей! — еще нетерпеливее прошептала Янна и подтолкнула ее узлом.

Только тут старушка заметила, что Янна старательно смотрит налево. А справа, в глубине двора, мимо которого они шли, она краем глаза выхватила двоих — мужчину и женщину, они стояли в дверях и разговаривали… Тетушка побежала. Позади она слышала тяжелое дыхание Янны и чавканье грязи под башмаками.

Чуть подальше, за полуразрушенным каменным забором, сидели на поленнице пятеро мужчин. Это были эласиты.

Янна кинула узел в руки тетушки и бросилась к забору. Эласиты вскочили на ноги.

— Скорей! Здесь, вон в том дворе, предатель, — тихо сказала Янна.

— Какой предатель? — Бойцы перепрыгнули через забор и окружили Янну.

— Скорее, а то убежит…

Старушка видела, что бойцы как будто колеблются и нерешительно переглядываются. «Не верят или боятся», — подумала она и тоже крикнула:

— Скорее! Она знает, что говорит… Наконец один из бойцов решился.

— Поди покажи нам его! — сказал он Янне и взял ее за локоть.

Янна сморщилась от боли, попробовала выдернуть руку, но он не отпускал.

— Чего ты меня держишь?

Тот схватил ее и за вторую руку.

— Молчи! — прошипел он сквозь зубы. — Пикнешь — прикончим!

Обезумев от страха, потеряв дар речи и не понимая, что же это происходит, смотрела тетушка Ольга, как бьется Янна в руках вооруженных мужчин. Вот они заткнули ей рот.

Со стороны дома крикнули:

— Эй, что там у вас?

— Вали сюда!..

И он прибежал, смуглый небритый мужчина с револьвером в руках.

— Посмотри. Она тебя знает!

Он нагнулся, взглянул.

— Кончайте и отчаливайте…

Янна еще боролась. Сдавленные крики вырывались из прикрытого мужской ладонью рта. И тут тетушка Ольга увидела, как в тяжелых, толстых руках сверкнуло белое лезвие. Ноги у нее подкосились, она упала и поползла по грязи, обнимая чьи-то ноги, оказавшиеся возле ее лица. Голос ее звучал, как слабый вздох, как последнее дыхание старческой души:

— Нет, сынок, нет! Она беременна… Она мать!

— Одним большевиком меньше! — рявкнул сверху грубый бас.

Большой нож глубоко вошел в живот — легко и бесшумно, как в тесто.

— И меня! — тающим голосом прошептала старуха.

— И тебя!

Она увидела над собой красный клинок, он падал и закрывал от нее землю, словно красное, окровавленное небо, обволакивающее весь мир, от горизонта до горизонта.

XI

Пожалуй, никогда еще Космас не видел Ставроса таким довольным, как в то утро, когда приехал в Астипалею.

Произошло следующее:

«Астрас», который стараниями Бубукиса и Элефтерии превратился в одну из лучших провинциальных газет, в те дни пережил серьезный бумажный кризис. Элефтерия давно уже забила тревогу и предупредила Ставроса и секретаря областного комитета ЭАМ Лиаса, что газета того и гляди закроется. Тревожные сигналы передали по инстанциям, но в ответ получили жалкие крохи. Помочь мог только Мил, но он заявил, что не такой дурак, чтобы давать эамовцам бумагу для газеты.

— Судите сами, — как будто в шутку говорил он в штабе, — это было бы по меньшей мере странно: в Афинах ЭАМ воюет против англичан, а в Астипалее капитан английской армии дает эамовцам бумагу, чтобы ЭАМ открыла против английской армии газетную войну…

— Во-первых, — одернул его Ставрос, — Афины — одно дело, Астипалея — другое. Не ЭАМ воюет в Афинах против англичан, а, наоборот, наши союзники — англичане — воюют против ЭАМ. А здесь, в Астипалее, мы, кажется, не воюем. Приходите вы к нам в дивизию — мы угощаем вас кофе, мы к вам приходим — вы предлагаете нам чай.

— Но как бы с бумагой не получилось то же самое, что с оружием. Во время оккупации мы давали партизанам оружие против немцев, а теперь они обернули его против нас…

Тут Ставрос снова перебил Мила:

— Какое оружие? Оружие мы добывали в бою, у фашистов и греческих предателей, а если сейчас в Афинах добываем и у англичан, то не по нашей вине.

Мил сделал вид, что после этих слов Ставроса ему сказать уже нечего.

— Конечно, конечно… Я шучу… А бумаги у меня все-таки нет.

— Но мы узнали…

— Да, действительно, вагоны с бумагой пришли, но на другой же день мы ее раздали… Если бы вы попросили нас раньше…

Мил не подозревал о том, что все железнодорожные грузчики были преданными эамовцами и лучше его самого знали, что есть и чего нет на английских складах, расположенных у вокзала.

Он так и не понял, что именно произошло, но, видя, что «Астрас» не закрылся, взвесил все обстоятельства и явился к Ставросу с претензией.

— Не может быть! — воскликнул Ставрос. — И потом, вы же говорили, что бумаги у вас нет?

Отказаться от своих слов Мил не захотел.

— Ох, если бы ты его видел! — рассказывал Космасу Ставрос. Он все еще был под впечатлением разговора и описывал его со всеми подробностями. — Если бы ты видел его гримасу, когда он понял, что его же ложь его наказала…

В полдень в офицерской столовой разговор тоже зашел о бумаге.