Попугай с семью языками - Алехандро Ходоровский

затосковал по собственной плоти, давно пожранной червями, верной и надежной, идеально ему подходившей. Да, разумеется, не Давид Микеланджело, но если подумать, сколько жандармов не устояло перед ним^ От удушающей женской ласки он громко завопил, взывая о помощи. Куда бежать? Единственный путь — расстаться с этим телом, а значит, и с земным существованием, раствориться в кислотной реке…

Мачи поблагодарила Марепуанту: теперь она знала, как поступать дальше. Все необходимые действия нарисовались перед ней, до самого конца. Да, она победит, уже победила. Колдунья отстранила индианку:

— Ты любишь умершего. Иди туда, где хлеб и бочки с чичей, иди со всей своей семьей. Принесите их. Мы будем праздновать свадьбу. Но не твою — свадьбу Белой Змеи с Богом Небес. Делай, что тебе говорят!

Понурившись, женщина грустно удалилась. Большая компания родственников и добровольных помощников потащила ее в деревню. Вернулись они с корзинами на головах, толкая перед собой громадные бочки.

Мачи не один раз за свою долгую жизнь провожала мертвых к кислотной реке. Убедить их, что они мертвы, несмотря на повадки, свойственные живым, было несложно: стоило только показать им глиняный горшок с удаленными внутренностями. Она могла при помощи священных песен покидать тело и в относительной безопасности — обычно Мачи подстерегал векуфу, союзник одного из враждебных колдунов, старавшийся развоплотить ее, — странствовать среди человеческих душ. Хриплым голосом она прочла заклинание на тайном языке и, впав в транс, вселилась в тело Гольдберга.

Ла Росита, переживавший драму, был безразличен ко всему за пределами себя. Мачи захватила его в плен без труда.

— Пойдем, сын души моей. Ты должен уйти отсюда… Время давно уже пришло. Зачем упираться? Тебе не осталось почти ничего. Ты потерял свой облик. Кто ты сейчас? Ты хочешь существовать и поэтому страдаешь. Чем больше ты упорствуешь, тем хуже тебе становится. Чужое тело пожирает тебя, твой дух истирается внутри плоти с ее желаниями, ненужными тебе. Запасись мужеством, умри раз и навсегда. Отдай лучшее в себе — прозрачность — тем, кого ты любил. Не сопротивляйся. Идем со мной.

Ла Росита дал себя увести с заметным облегчением. В сущности, исчезнуть — это наивысшее из доступных наслаждений.

— Я сделаю так, что ты войдешь в хлеб. Наши воины съедят тебя. Ты навсегда станешь частью арауканского народа.

Он покорился и с острой благодарностью впитался в хлебец, став безграничным, стараясь целиком раствориться в материи. Но не смог: что-то мешало. Тогда он пустился по лабиринтам памяти: крошечное восхитительное воспоминание не желало распадаться. Полицейский на углу, стучащий в его окно, в полночь, чтобы попросить чашку кофе. Зеленый ангел, настоящий мужчина с податливой душой, с щенячьей наивностью сдавшийся на милость его неясных желаний. И, наверное, единственный, кто действительно любил его. Ла Росита титаническим усилием овладел собой. И этот малый кусочек его жизни оказался поразительно стойким. Понемногу шершавое лицо помрачнело, фальшивый храп, скрывавший удовольствие принадлежать другому, пропал в бесконечном пространстве. Он стал пустым, стал никем. Он хотел, чтобы тысячу раз на него навесили маску — лишь бы только впитывать слюну этих ослепительных мужчин. Быть хлебом, переплавить свое желание, утолить жажду познания, сделаться облаткой в священной чаше индейской расы, умереть, распространив свой запах по иному, не этому миру!..

— Ты перестанешь быть одним, будешь многими. Наше торжество станет твоим.

Но Ла Росита уже не слышал ее: слепой, глухой, немой, превратившийся в клейкую массу, он с жаром ожидал мгновения, когда многочисленные рты поглотят его. Старуха больше не могла терять времени: она атаковала разум Лауреля, пока Ла Кабра не овладел всем миром, окутала паразита слюной и впрыснула в него свой яд:

— И ты все потерял: тебе однажды была дана любовь, но ты уже не помнишь, к кому…

Ла Кабра, чтобы ощутить себя полноценным — сейчас это была лишь половина существа — нуждался в женщине, которая излечила бы его рану. Но, роясь в памяти, он не мог вспомнить, кто же это. Светоч его жизни плавал в море забвения. Половина целого. Кроме ненависти, он не обладал ничем. А под ненавистью скрывалось еще более глубокое чувство: стыд за свое мулатское происхождение. В нем соединилось все самое худшее от матери-индианки и все самое посредственное от белого отца. Дитя унижения и презрения, он жил и любил с одной целью — скрыть, кто он такой. Теперь же, в теле Лауреля, Ла Кабре нечего было стыдиться и скрывать. Он был ничем.

— Возвращайся к нам. Вспомни о своих корнях.

И Ла Кабра прекратил борьбу, всосавшись в пищу, зная, что в желудке этих индейцев он осуществит свою мечту: освободить свою мать.

— Это, — Мачи указала на хлеб, куда вошел Ла Росита, — съедят мужчины. А это, — она дотронулась до того, который стал прибежищем Ла Кабры, — женщины нашего племени. А вот этот, третий, достанется орлам.

Фон Хаммер сразу понял, что речь идет о нем. Тоска, едкая, словно прокисшее вино, придала его нематериальной персоне некий вес. Он в долгу перед орлами. Кто был наставником в его жизни — если наставники вообще имелись? Конечно, эти птицы с железными когтями, величественные, разом ставящие на место остальных пернатых, легко порхающих в воздухе. С высоты своего полета, будто с вершины пирамиды, орел царит над прочими птицами, — любимый товарищ солнца, царственный, подающий пример земным властителям. Но рядом с этим повелителем крылатых созданий тут же возникло жалкое существо, теряющее перья, нелепо подпрыгивающее в клетке зоосада, с глазами, затуманенными бессильным безумием, сбитое с толку, обреченное ползать по-змеиному, вечный насельник третьесортных жилищ… Да, он, фон Хаммер, избегал вспоминать о своей семье, считая свою пуповину обрезанной раз и навсегда. И все же. Его захлестнули образы отца и матери: две монументальные и нелепые глыбы. Дёрте, учительница математики, сухая, тощая, с усиками над губой, после смерти своего отца (рак мозга) употребила унаследованное ею состояние на покупку мужа: горбатого, русоголового, синеглазого и к тому же поэта. Когда жена, через два года после свадьбы, забеременела, стихи Герберта впервые напечатали в литературном журнале. Через девять месяцев он получил пылкое письмо от одной почитательницы его таланта — настоящее признание в любви. Все восхитило его: стиль, цвет бумаги, аромат духов, девическая наивность выражений. Он послал ей не менее страстный стихотворный ответ. Переписка — втайне от супруги — началась после рождения фон Хаммера (путем кесарева сечения), и затянулась на четыре года. Таинственная поклонница, будто бы жена престарелого — старше ее на тридцать лет — дипломата, посылала письма из Египта, сопровождая их рисунками к стихам Герберта