Великий Гопник. Записки о живой и мертвой России - Виктор Владимирович Ерофеев

Я думал недолго.

— Для меня самым чужим человеком является русский полицейский. Ну, как понятие. Вот все ценности, которые у него есть, все, до единой ценности, они все прямо противоположны моим ценностям, Нина. Мы с ним не только антиподы. Мы с ним из разных галактик.

— Почему? — недоверчиво спросила Нина.

— Когда мент останавливает мою машину, я внешне очень спокоен, но в душе я уже чувствую себя убийцей. Я хватаюсь за пистолет и стреляю…

— Стоп! — сказала Нина. — Что за херня! Причем тут полицейские? Разве это люди? Я спрашиваю: кто из людей для вас самый чужой?

— Ну, не знаю! — сказал я с некоторым раздражением. — Все-таки менты, Нина, ужасно отвратительны.

— А я вам скажу, кто для вас самый чужой человек!

— Ну и кто?

— Кто! Кто! Ваша мама!

Я помолчал немного и сказал:

— Ну, во-первых, она умерла…

— Я знаю, — перебила меня Нина. — Четыре года назад. Но это ей не мешает быть самым чужим для вас человеком.

— Я вас понимаю, — сказал я, машинально отхлебнув из ее стакана воду из раковины. — Я вас прекрасно понимаю. Вы хотите сказать, что самый близкий человек одновременно является и самым чужим, потому что чем ближе ты с человеком знаком, тем более далеким и чужим он тебе кажется.

— Это из серии: лицом к лицу… — капризно начала Нина, но я ее перебил:

— Нет! Другое! Когда ты проникаешь в глубину своего самого близкого человека, в данном случае, в свою маму, ты реально видишь, что она чужая тебе, что у нее все устроено по-другому, и это в конечном счете отталкивает.

— Это — философия! — сказала Нина. — А вот я, которая управляет миром, скажу, что философия — это раковая опухоль интеллекта.

— Вам лучше знать, — невозмутимо сказал я.

— А вот если обойтись без философии, то вы с мамой были фактически врагами.

— Ну не врагами… — я стал возражать. — Хотя откуда вы это знаете?

Нина вздохнула:

— Недогадливый! Вы можете быть только моим помощником!

— Хорошо! — сказал я. — Я — уже ваш помощник.

— Нет, — упрямо сказал Колокольчик. — Вы еще не готовы.

— Я буду стараться, Нина. Мне, Нина, уже пора. Я пойду.

— Стойте! — сказала она. — Если вы хотите быть моим помощником, я предлагаю вам встретиться с вашей мамой.

— Я хожу к ней на могилу. Вот даже недавно был. В родительскую субботу.

— У нее к вам накопилось несколько вопросов. Вы хотите с ней встретиться?

— Вы о чем? — холодно спросил я.

— Я о том, — спокойно сказала Нина, — что ваша мама в девяносто лет покончила жизнь самоубийством в кремлевской больнице.

— Она была гордым человеком, — промолвил я.

— Но врачи ее вытащили из клинической смерти… Она отравилась снотворными таблетками… девятнадцать штук приняла ночью… потому что соседки по палате кричали на нее…

— Молчите! — взвизгнул я. — Это семейная тайна.

— А когда ее откачали, вашу маму отправили в реанимацию, и вы видели… ее там как будто распяли…

— Нина! — взмолился я. — Перестаньте! Это моя мама!

— А потом вы бегали с этажа на этаж, ловя главврача, потому что маму хотели упрятать в психушку…

— Не упрятали! — жестко сказал я.

— Вы везде теперь рассказываете о том, что она вас не любила… Верно?

— Она меня странно любила… ну просто очень странно!

— А если точнее? — сказала Нина.

— Я для нее постепенно становился всем тем, что она не любила… Мама сливала в меня, как в бак, все то, что ей было чуждо.

— Вот что, — сказала Нина, — если вы сейчас сядете в свою машину и поедете на дачу… у вас дача по Новой Риге?

— Ну, не дача… Такая загородная квартира, маленькая…

— Вот, — кивнула Нина. — Если вы сегодня ночью там будете, она к вам придет.

— Как придет?

— Вы хотите сказать, в каком виде? Увидите сами! Пока!

Нина упорхнула, скорее, как бабочка, а не как колокольчик. Я расплатился с официантом за воду из раковины, и он сказал:

— Большое спасибо! Приходите еще!

Я сел в машину, завел мотор и стал думать. Я выбрался на третье кольцо и поехал в сторону дачи… ну то есть этой своей квартирки. Я ехал по Новой Риге и думал:

— Если она придет, я ей скажу: извини. Извини, ну, потому что я проспал твою смерть.

А потом я скажу: от тебя осталась книга. Ну да. Твоя книга воспоминаний. Я недавно взялся ее перечитывать… Многое забыл… И вдруг я услышал твои интонации… и они были такие родные, они как волны прошли сквозь меня, и я… Ну в общем… Куда я еду? Какая-то дура, всеобщее посмешище… Бездарь! Ебаный Колокольчик! Куда я еду? Куд-куда! Я сам посмешище. Мама мне была такой чужой… до того, как она отравилась… Она считала меня чудовищем… Зачем я туда еду?

Я приехал в дачный поселок, погудел, лениво поднялся шлагбаум. Я проехал котельную, поднялся в горку, поставил машину на стоянке, вдохнул бодрый загородный воздух и почему-то пробормотал под нос фамилию Нины:

— Кошёлкина!

Я нажал в подъездной двери код 28, поднялся на свой этаж, на лестнице горела только одна лампочка. Я открыл ключом дверь в квартиру. Дверь скрипнула. Меня охватила жуть.

Эта жуть заболтала меня, мое сознание стало каким-то ватным.

Я включил свет в большой комнате. Там никого не было. Я прошел на кухню, везде по дороге зажигая свет. В кухне налил воду из-под крана, сел на старый венский стул, беспомощно расставив ноги, выпил воды. Всё было тихо. Стояла тихая ночная жуть. Оставалось заглянуть в темную спальню. Надо было открыть белую дверь.

Сердце чудовищно билось и ухало.

— Еду в Москву! — сказал я сам себе громко и решительно, стуча челюстью. — Еду в Москву!

С этими словами я открыл дверь. Она сидела на кровати. Сутулая. На плечах серый, не свойственный ей, шерстяной платок. Но она. Это была она. Она подняла глаза и смотрела на меня. Я кивнул и сказал:

— Мама.

93. Артур-горемыка и Алина

Артур был самым элегантным алкоголиком Москвы. Когда подкрадывался момент водочного безумия, он исчезал с радаров московской светской жизни, срочно отправлялся на Белое море, в Норвегию или в Канаду и там, запершись в сарае или в номере пятизвездочной гостиницы бухал по-черному днями и ночами (он утверждал, что на Севере бухать интереснее), допивался до оранжевых оборотней, лиловых ведьм с отвисшими сиськами. Обогатившись бухальной экзотикой, наговорившись всласть с нечистью, нарыдавшись в обнимку с медведем, Артур возвращался в Москву с приподнятым воротником пальто и, начиная жить с нуля, как Адам, прежде всего звонил Алине.

Если