Я, мои друзья и героин - Фельшериноу Кристина

У остальных было ещё больше проблем в «Наркононе», чем у меня. Вот у Габи, например. Она втюрилась в одного типа и хотела непременно с ним трахнуться.

Сдуру она призналась в этом своём желании боссам и, естественно, получила загрузочную сессию. Но всё-таки она пару раз с ним трахалась, это как-то выяснилось, и их выставили перед всеми. Габи свалила из заведения в тот же вечер.

Этот её парень, бывший нарк, – он пару лет не кололся и работал там помощником, – удрал немного позже. Снова сел на иглу…

Впрочем секс не особенно волновал заправил из «Нарконона». Больше их тревожила дружба. Но многие ребята находились там уже по году, а как можно столько времени прожить без дружбы?

Немногие свободные часы, что у нас были, я проводила с теми, кто помоложе.

Самой молодой в «Наркононе» была я, но в нашей компании, которая у нас медленно начинала складываться, ещё никому не было и семнадцати. Это пришла в клинику первая волна тех, кто начал ставиться ещё детьми. Уже через год или два, они были так же измотаны и убиты, как и я, потому что для этого возраста героин – что ядерная бомба. У них, как и у меня, не было шанса попасть в другую клинику. Большинству из нас эти сессии через некоторое время уже ничего абсолютно не давали. Когда двое были вместе, то вся сессия превращалась в полнейший абсурд. Да как это можно было выдержать, если тебе приходилось часами, уставившись в стену, орать «гол!», как на футболе, или не мигая смотреть в глаза друг другу? Нам даже не надо было подходить к детектору лжи, потому что мы сразу заявляли, что сессия ничего нам не дала. Кроме издевательского хихиканья бедные руководители ничего не слышали от нас, и поделать с нами ничего не могли.

В нашей компании была одна тема: героин. С некоторыми мы говорили о побеге.

Через две недели план побега был готов. С двумя парнями мы замаскировались под большую уборочную команду, и прикрывшись вёдрами, щётками, и ящиками, не замеченными прошли сквозь все двери. Мы трое были совсем счастливы и чуть не обделались в предвосхищении вмазки! У метро мы расстались, и я тронула к Цоо, чтобы увидеться с Детлефом.

Детлефа не было, – была Стелла. Она чуть не умерла от восторга – так была рада меня видеть! Она сказала, что Детлефа что-то в последнее время вообще не видно.

Она думает, что он хлопнулся. Ещё Стелла сказала, что на вокзале совсем плохо стало с фраерами. Мы поехали на Курфюрстен-штрассе, но и там полный кризис.

Доплелись от метро «Курфюрстен-штрассе» до Лютцов-плац, прежде чем кто-то остановился. Кто, интересно? А, мы знали уже и этого типа и эту машину! Он часто таскался следом за нами. Даже когда мы заходили в туалет, чтобы вмазаться. Раньше нам казалось, что это полицай в штатском, но нет – он был просто одним из тех клиентов, которые специализировались на молодых наркоманочках.

Он хотел только меня, но Стелла тоже влезла в машину.

Я сказала: «Тридцать пять по-французски – только по-французски!» Он молвил: «Я дам тебе сотню!» Я была совершенно ошеломлена… Такого со мной никогда не случалось! Клиенты в огромных мерседесах жались из-за пятерки. А этот в своём заржавленном фольксвагене вдруг даёт сотню! Он сказал мне, что он офицер БНД. Все понятно – больной! Но как раз такие кретины и были лучшими клиентами, потому что им всё хотелось как-то зарисоваться, а зарисоваться у нас можно только деньгами…

Короче, он действительно дал мне сто марок. Стелла купила порошка, и мы вмазались прямо в машине. Решили ехать в пансион «Муравей». Стелла осталась ждать в холле, а я не торопилась с этим разведчиком, потому что после двух недель без героина, меня такая атама прихватила, что я не знаю… Да и заплатил он от души!

Меня так волочило, что я всё никак не могла встать с кушетки в этом гнусном пансионе.

Мы поболтали ещё немного с этим кадром. Нет, – вот потешный же заливала! Под конец он сказал, что у него дома есть ещё полграмма. И он отдаст его нам, если мы будем через три часа на Курфюрстендамм. Я сняла с него ещё тридцать марок.

Сказала, что нам со Стеллой надо хоть поесть нормально. Я же знаю, что у него кучи денег, а старый фольксваген только маскировка – шпионаж и все дела, понятное дело!

Отвертеться после таких слов он уже не мог, и отсыпал мне денег.

Мы со Стеллой опять двинули к Цоо. Я всё ещё надеялась встретить Детлефа. На улице ко мне намертво привязалась какая-то лохматая собачка: я, должно быть, напомнила ей хозяйку. Мне она ужасно понравилась. Выглядела точь-в-точь как лайка, только поменьше. Позади собаки плёлся какой-то опущенный и спросил, не хочу ли я купить животное. Ну, я конечно хотела! Он просил за неё семьдесят марок, но мы сторговались на сорока, и я просто тащилась от покупки! Снова у меня была собака! Стелла сказала, что надо назвать её Леди Джейн. Я назвала её Дженни.

Мы зашли в ресторанчик, заказали себе котлеты с гарниром, и Дженни досталась половина. Этот разведчик из шпионажа оказался пунктуален: подошёл, и действительно не один, а с полграммом. Вот это день! Полграмма стоили сто марок!

Опять поехали на вокзал. Детлеф всё не объявлялся, но зато мы встретили Бабси, и я очень обрадовалась. Я любила её, несмотря на все ссоры, больше, чем Стеллу. Мы втроём пошли на террасы. Бабси выглядела очень плохо. Ноги – спички. Она весила тогда тридцать один килограмм. Только её лицо было красиво, как и прежде.

Я сказала, что «Нарконон» – крутая лавочка. Стелла не хотела ничего об этом слышать. Она сказала, что родилась наркоманкой и умереть хочет наркоманкой, но Бабси необычайно воодушевилась мыслью вместе со мной окончательно сойти с героина. Сказала, что её родители и бабушка вроде как уже давно добиваются места для неё. Бабси снова было негде ночевать, и она действительно хотела выйти. Ей было очень плохо.

Мы наболтались вдоволь с девчонками. Потом зашли с Дженни в какой-то дико дорогой магазин на вокзале, – он был ещё открыт, – и я купила два мешка собачьего корма для Дженни и пудингов для себя. Позвонила в «Нарконон», спросила, можно ли мне вернуться. Они сказали: да, можно. Я сказала, что приду с подругой. С Дженни.

Я не особенно раздумывала, но мне с самого начало было ясно, что вернусь в «Нарконон»… А куда ещё мне было идти? Моя мама бы сдурела, если бы я вот так появилась перед дверью: «Ха-ха, привет, мамуля!» Кроме того, сестра в очередной раз съехала от отца: жила теперь в моей комнате и спала на моей кровати. Ночевать у фраера не хотелось… Я как-то не хотела зависеть от фраера, который пустит на ночь.

Кроме того, если бы я осталась у него ночевать, это почти автоматически означало бы плотную еблю. Да нет же, я и в самом деле всё ещё хотела отколоться! И я надеялась, что у меня всё получиться в «Наркононе», – другого выбора у меня не было.

В доме, – а мы называли «Нарконон» домом, – были неприветливы, но скандал развивать не стали. Проглотили они и Дженни. У них уже было двадцать кошек, – ну будет ещё и собака!

Я набрала старых одеял и свила для Дженни уютное гнёздышко рядом с кроватью.

На следующее утро оказалось, что собака загадила всю комнату. Дженни ещё не научили не пачкать дома. Она ещё была дурочкой. Ну так и я тоже была дурочкой! Я любила Дженни. Убрать за ней не было для меня проблемой.

За собаку я получила доп. сессию и прошла ее чисто механически: меня раздражало только, что я не могу быть с собакой. О ней в это время заботились другие, и это меня злило, потому что Дженни должна быть моей собакой, только моей! А так каждый играл с ней повсюду, и она играла со всеми – такая шлюшка маленькая! Все её кормили, и она еле ногами шевелила. Но только я говорила с ней, когда мы были одни. По крайней мере, теперь у меня было с кем поговорить. И у неё было.

Я сваливала из «Нарконона» ещё дважды. В последний раз четыре дня прошаталась бог знает где. Бомжевала. Потом ночевала у Стеллы, – её мама как раз лечилась от алкоголизма в нервной клинике. Всё говно началось по новой. Фраер, доза, – доза, фраер. Потом узнала, что Детлеф уехал с Берндом в Париж… Эта новость меня просто добила.