Я, мои друзья и героин - Фельшериноу Кристина

* * *

Во второй половине каникул я должна была отправиться к бабушке в Гессен.

Бабушка жила там в маленькой деревне. И что смешно – я страшно радовалась и бабушке и деревне, а с другой стороны, не могла себе представить эти две-три недели без Детлефа. То, что я выдержу хотя бы несколько дней без «Саунда» и огней Кудамма, казалось мне вряд ли мыслимым. И всё-таки мне так хотелось в деревню, – к детям, которые ещё и слыхом не слышали о наркотиках, а просто плескались в ручье и катались верхом! Я сама уже не знала, кто же я всё-таки…

Не долго думая, я разделила себя на две полностью противоположные половины, и стала писать письма сама себе. Это называлось: Кристина пишет Вере. Вера это моё второе имя. Кристина была маленькой девочкой, которая хочет к бабушке, Вера была игловой. И теперь они спорили в письмах…

Уже когда мама сажала меня в поезд, я была только Кристиной, а когда оказалась у бабушки на кухне, это было так, как будто я никогда и не ездила в Берлин. Я почувствовала себя снова дома, по-настоящему дома всё из-за бабушки. Я любила её очень! Бабушку и её кухню! Кухня была как из книги с картинками. Настоящая крестьянская кухня с печью, огромными кастрюлями и сковородками, в которых всегда что-то жарилось и парилось на слабом огне… Так уютно!

С двоюродными братьями и сёстрами да и с другими ровесниками в деревне я быстро нашла общий язык – пришлось заново познакомиться. Они все были совершенно нормальными детьми… Ну как и я. Среди них я снова чувствовала себя ребёнком. Я ведь уже почти забыла это чувство! Туфли на высоком каблуке я забросила подальше в угол – одалживала себе у других ребят в зависимости от погоды то сандалии, то резиновые сапоги. К косметичке так ни разу и не притронулась. Здесь никому и ничего не надо было доказывать…

Я много каталась верхом. Мы играли в догонялки и на лошадях и пешком. Нашим любимым местом для игр был по-прежнему тот самый ручей… Мы все подросли теперь, и плотины, которые мы строили, были просто огромными! Там, у ручья, возникали настоящие водохранилища, и когда мы вечером открывали плотины, то возникал фонтан в три метра как минимум!

Ребята хотели знать, конечно, – как оно там в Берлине. Но я не рассказывала им много. Я вообще не хотела вспоминать о Берлине. Удивительно – но я ни разу не вспомнила о Детлефе! Собственно говоря, я собиралась писать ему каждый день, но так ни разу и не написала. Иногда вечерами пыталась подумать о нём, но с трудом могла даже вспомнить, как он выглядят… Он был из одного мира, а я из другого.

И каждую ночь в постели мне становилось страшно… Эти типы из «Саунда» вставали передо мной как привидения, и я с ужасом думала о том, что мне скоро обратно. В такие вечера я очень боялась Берлина… Потом я подумала, что могу попросить бабушку позволить мне остаться у неё, наверное… Но как объяснить ей, почему… – ей и моей маме, кстати? Пришлось бы рассказать всё о наркотиках… Нет, так не годится! Я думаю, бабушка свалилась бы замертво со стула, узнай она, что её малышка колется героином.

Надо было возвращаться в Берлин… Шум, огни, вся эта лихорадка – всё, что раньше так нравилось мне в Берлине теперь только раздражало. Я не могла спать ночью при шуме. И на Курфюрстендамм, среди потоков машин и толп людей, меня охватывал настоящий ужас! Я даже не пыталась сжиться с Берлином потому что уже через неделю после моего возвращения мы с классом отправились в путешествие.

Мне было так противно всё здесь, что получив в подарок от моей супертётки пятьдесят марок, я и не вспомнила о героине. Я даже не стала разыскивать Детлефа, – о нём я слышала, что он больше не ходит в «Саунд», – оставалась совершенно чистой, и поехала с классом в Шварцвальд.

Я очень хотела в эту поездку, но спустя пару дней она показалась мне достаточно нудной. У меня постоянно болел живот после еды, и я с трудом выдерживала переезды. И вот, когда мы ехали на шоколадную фабрику в Лоррах, Кесси, которая сидела рядом, сказала мне вдруг: «Слушай, да ты просто вся жёлтая! Твою мать, да у тебя желтуха!!!» Кесси сразу же отодвинулась от меня…

Я подумала ну вот и моя зараза пришла! Все игловые раньше или позже заболевают гепатитом – из-за грязных старых шприцев, которые часто переходят из рук в руки. Это впервые за долгое время напомнило мне о героине… И я сразу вспомнила о том грязном шприце, которым старый мертвяк вогнал мне четверть в туалете. Потом мне показалось, что Кесси просто пошутила. И впрямь, подумала я, – этого не может быть после двух вмазок, тем более что уже прошло столько времени с тех пор!

Перед тем как пойти на шоколадный завод, я добыла себе в какой-то палатке пластмассовую ложку, и вперед – в страну шоколада! В каждый бочонок, содержимое которого казалось мне хоть немного аппетитным, я лезла со своей ложкой, и если мне особенно нравилось, то я задавала руководителю какой-нибудь вопрос, чтобы пока он отвечает, поесть ещё. С завода я прихватила столько конфет, что моя доверху застёгнутая куртка чуть не разошлась по швам…

Уже в автобусе я поклялась себе никогда в жизни не прикасаться больше к шоколаду! Я только дошла до гостиницы, и моя печень капитулировала перед всеми шоколадными продуктами, которые я килограммами напихала в себя. Мне было очень плохо.

Теперь и учитель заметил, что я вся желтая. Всполошился, вызвал врача, и я в машине скорой умчалась в университетскую клинику Фрайбурга… Изолятор детского отделения представлял собой безупречно чистую и белую комнату площадью в два квадратных метра. Никаких картин на стенах, ничего. Всё стерильно. Сёстры молча приносили еду и пилюли и также молча исчезали. Иногда заходил врач и спрашивал, как я себя чувствую. Мне нельзя было покидать комнату, даже чтоб пописать. Ни радио, ни книг у меня не было, и я часто думала, что так, наверное, и становятся сумасшедшими…

Единственное, что меня поддерживало в этом стерильном безумии, так это тёплые письма мамы. Я тоже писала ей. Но чаще всего я писала моим кошкам – единственным животным, которые у меня ещё были. Это были такие крошечные письма в конвертах, которые я сама складывала…

Иногда я думала о моей бабушке, о детях в деревне, о ручье и лошадях. Иногда о Берлине, о «Саунде», о Детлефе и героине. Я не знала, кто я. Если мне было совсем мерзко, то я говорила себе: «Ты настоящая задвига с настоящей желтухой. Баста!» Если же я писала своим кошкам, то думала, что, вот, – надо бы напрячься в школе и почаще ездить к бабушке. Я думала то так, то этак, но чаще всего я думала, уставившись в потолок, что лучше всего просто взять и умереть!

Потом я испугалась, что врачи найдут настоящую причину моей желтухи, но следы от уколов за последние недели зажили, а шрамов и тромбозов на руках у меня ещё не было, да и кто в детском карантине провинциального Фрайбурга мог бы предположить, что я наркуша?

Через три недели я стала понемногу учиться ходить заново… Научилась и вернулась в Берлин. Самолётом – страховка платила за билет. Но мне нужно было ещё отлежаться, и теперь я была просто счастлива сидеть дома с мамой и кошками.

Ни о чём другом я не думала…

Мама сказала, что пару раз заходил Детлеф и спрашивал обо мне. Он скучал по мне и печалился, что меня так долго не было, сказала мама. Только теперь я и в самом деле вспомнила о Детлефе! Я видела его перед собой – его красивые кудрявые волосы, его милое лицо! Я была счастлива, что кто-то обо мне беспокоился, что кемто и я была любима. Детлеф! Мне было так стыдно, что за две недели я почти забыла о своей любви к нему…

Спустя пару дней Детлеф как-то узнал, что я вернулась, и пришёл к нам. Когда он появился в моей комнате и стал перед кроватью, у меня был настоящий шок! Я не могла вымолвить ни слова, глядя на него.

Детлеф выглядел ужасно… Кожа и кости! Его руки были такими тонкими, что я могла обхватить их пальцами. Он стал совсем бледным, лицо ввалилось. Но он всё ещё был красив… Его огромные милые глаза, казалось, стали ещё больше и печальнее, и я опять влюбилась в него без памяти. Я не обращала внимания на то, что он худой как скелет… И я абсолютно не хотела думать о том, почему он так физически опустился.