Оулавюр Сигурдссон - Избранное

— Куришь, Палли?

— Иногда.

— Забудем их, и все, — сказал он, пока мы закуривали. — Ну как, не разобрало тебя?

— Нет.

— Вот и я тоже, ни в одном глазу. Тогда давай еще по глоточку.

— А не много будет? Ведь он крепкий.

— Много! — Мой друг был уверен, что сам бог велел нам освежиться. — Да что ты, Палли! Надо! — Он протянул мне бутылку. — Пошли сейчас в пивнушку, там и добавим!

Я соглашался на все, что он предлагал. Глотнул еще раз. А ведь покойная бабушка всегда повторяла, что спиртное можно употреблять лишь в аптекарских дозах, как камфарную микстуру. В противном случае оно становится опаснейшим ядом. Мы заглянули в одно из ближайших портовых заведений, но тут же выскочили обратно, так как увидели несколько тощих английских матросов, сидевших за пивом. Мы решили избегать мест, где могли встретить английских военных, в том числе и улиц, где эти бездельники (наверняка многие из Ливерпуля) прямо кишмя кишат. И в другой пивнушке яблоку негде было упасть. В третьей народу было мало, но зато такая вонь да грязь, что мы сбежали оттуда. Не помню уж, сколько мы ходили, но все же нашли подходящее местечко, чтобы добавить. Там-то, в уголке маленького кафе, мы наконец выпили. Обслуживала нас официантка в черном платье с маленьким белым фартучком. На счастье, все клиенты этого заведения, трое или четверо, как раз собирались уходить, когда мы вошли. Девушка принесла лимонад и сменила на столе пепельницу, мой друг тайком вытащил бутылку, выждал момент и плеснул в стаканы.

— За тебя, Палли! — сказал он вполголоса.

— За тебя, Мюнди! — прошептал я.

— Забыть — и не говорить о них никогда.

— Да.

— Плохо только в аду, — сказал он, — а нас нечего жалеть!

— Верно.

— Ну как, разбирает? — спросил он, когда тихая танцевальная мелодия наполнила зал. Не знаю, что это было — приемник или патефон. — Давай чокнемся!

По телу разлилось приятное тепло, словно я попал в объятия самого солнца. Мне чудилось, будто мы дома, в Дьюпифьёрдюре. Я вспомнил, как Мюнди запускал змея и ловил подкаменщиков, а он — как я катался на стареньком велосипеде и играл на двухрядной губной гармошке — подарке покойной бабушки на рождество, прекрасный инструмент.

— Помнишь, ты потерял ее, а я нашел!

Не успели мы оглянуться, как оба, улегшись на стол, принялись соревноваться, кто больше вспомнит из наших общих детских похождений. Говорили о походах за моллюсками, о том, как лазили по рифам, разглядывая диковинные гнезда редких птиц, о волнорезе, о свечении моря, о славных битвах на мечах из толстых водорослей, о том, как гребли лунными ночами на пароме с сильной течью. Я видел берег Дьюпифьёрдюра в отлив, то каменистый, то песчаный, видел чаек, крачек и сорок, мог чуть ли не коснуться морских желудей на камнях, чувствовал бодрящий соленый запах водорослей. Этот берег, наверное, заслужил, чтобы мы выпили за него, а потом и за родных — храни их господь! — за дома, сараи и амбары, за лодки, сушилки для рыбы, причалы, огороды, заборы и веревки для белья. Не забыли мы и острого на язык умельца кузнеца.

— За Йоуакима! — хором закричали мы. — За нашего Йоуакима! Помнишь, сколько инструментов было у него в мастерской? А как он спешил с утра до вечера, как метался от дома к дому, будто очумелый, как говорил сам с собой, курил, пыхтел трубкой, напевал и ругался? А жена-то его, Вильборг, или просто Вилла, помнишь, как она, подмигнув, наклоняла голову и оттягивала ухо, когда доктор Гисли приходил проверить у нее слух, достать из уха червей или вытащить рыбу?

Мы смеялись над женой Йоуакима, над тварями земными и водными, которые каким-то сверхъестественным образом заползают к ней в уши в самое темное время ночи, когда муж вовсю трудится в мастерской над разными диковинными вещицами, непрестанно экспериментируя. Мы, конечно, не забыли и о том, что жена Йоуакима всегда была очень добра к детям, порой подзывала нас к дверям, угощая сладостями или горячим хворостом, трепала нас по вихрам и страшным голосом просила остерегаться мерзких червей и насекомых. Эта женщина вполне заслужила, чтобы мы не просто выпили за ее здоровье, а осушили по полной чарке. Мюнди налил еще и больше не прятал бутылку, а, наоборот, высоко подняв ее, лил, как из кофейника.

— За тебя, Палли! Ну как, проняло?

Мне казалось, я ни в одном глазу, разве что самую малость, но в то же время в душе у меня взошло какое-то волшебное солнце, рассеяв мрак, согрев меня и вдохнув жизнь.

— За тебя, Мюнди! — ответил я и благодарно посмотрел на раскрасневшееся лицо друга детства. В самом деле, я и не предполагал, что так крепко люблю этого человека. Так люблю, что уже не в силах молчать об этом. И я начал перечислять его добродетели — как он еще мальчиком всегда был готов прийти на помощь, каким верным другом он был и каким добрым, как раздаривал свои самые красивые раковины, учил шалопаев вроде меня запускать змея.

Мюнди слушать не хотел похвал по своему адресу, а заверял меня в преданности и превозносил мои достижения на выпускных экзаменах в Дьюпифьёрдюре.

— Башковитый ты парень, Палли, — говорил он. — Чертовски башковитый!

Я хотел было как-нибудь умалить свои достоинства, но он добавил:

— Да ты ведь и в люди выбился!

— Как это?

— Ты же стал журналистом?

Сперва я подумал, что Мюнди дурачит меня, но он был совершенно серьезен.

— Ну-у, — промычал я и без приглашения отхлебнул из рюмки. — Ты когда-нибудь читал «Светоч»?

— А на черта мне читать! Мы на посудине не держим ни книг, ни газет!

Он отвел глаза, шумно откашлялся и сказал: мол, Гунна корила его как-то, что он всего-навсего рыболов. Он же мне сказал, как она обозвала его на прощание — раззявой!

— Не принимай близко к сердцу, постарайся забыть ее.

Я утешал и подбадривал его, пытаясь вырвать из леденящих объятий действительности, согреть в лучах волшебного солнца, которое благодаря ему же взошло в углу этого маленького кафе.

— Ты только подумай, как мала Земля и люди на ней, — продолжал я. — Земля — это пылинка, Мюнди, пылинка в бесконечной Вселенной. Да и жизнь наша очень коротка, и вообще все относительно, даже измена.

Мне показалось, что премудрости такого рода не слишком действуют, и я даже не заметил, как с губ слетели те самые слова, какими успокаивал меня Вальтоур, — мол, в девушках недостатка пока нет.

Вдруг, как бы вдалеке, передо мной встал образ покойной бабушки, она изумленно нахмурилась, но Мюнди, наоборот, тут же согласился с теорией Вальтоура.

— Золотые слова! Не такие уж мы слабаки! — сказал он и опять предложил выпить. — Давай-ка прибавим еще, надо же хоть немного захмелеть! Сказать, что я собираюсь сделать? — спросил он доверительно, нагнулся над столом и понизил голос: — Найду английскую шлюху!

Видать, уроки нравственности покойной бабушки не пропали даром, а она бы восстала против такого умысла:

— Да ты с ума сошел, Мюнди!

— Она это заслужила, черт бы ее побрал!

— Нельзя так думать.

— Да нет же, — возразил он, осушая рюмку. — Лучше даже не одну!

Я запротестовал:

— Ты ведь не серьезно.

— Нет серьезно, — твердил он. — Бабье проклятое!

Вряд ли надо объяснять, что я был просто потрясен его яростью, и воспоминания о наказах покойной бабушки нахлынули с новой силой. То, что я, знал по книгам и отчасти по советам Стейндоура Гвюдбрандссона, всплыло в моей памяти, как грозная подводная лодка.

— Нет, Мюнди, ты этого не сделаешь, ради бога, — шептал я. — Ты подцепишь дурную болезнь.

— Плевать я хотел на все. Думаешь, я не слыхал о болезнях? Раззява так раззява!

Все же мой довод пошатнул его, и он колебался до тех пор, пока не вспомнил, что некто Хельги питал особое отвращение к портовым кабакам и борделям.

— Может, впрямь не стоит покуда связываться с этими английскими девками.

Я поинтересовался, кто этот Хельги, и узнал, что это, оказывается, моторист на их посудине, отличный парень, настоящий друг, и Мюнди никоим образом не хочет его оскорбить.

Страх за Мюнди прошел, и я дал себе слово никогда больше не принимать пустую трепотню о женщинах за чистую монету.

— Он болтать не станет.

— Кто?

— Хельги.

— А-а.

— Отличный мужик, — повторил Мюнди. — Печется о ребятах как отец родной.

Мне вдруг страшно захотелось пофилософствовать, повести интеллектуальный разговор, как некогда в палатке со Стейндоуром Гвюдбрандссоном.

— Мюнди, — начал я, — понимаешь, человеческая жизнь на Земле — это путь из колыбели до могилы на пылинке во Вселенной…

— Ох и башковитый ты, Палли… — перебил Мюнди.

— Этот удивительный путь, — продолжал я, — на пылинке, которая неустанно вращается, — что, собственно, он такое?

— Да ты не пьян вовсе!