Алексей Толстой - Собрание сочинений в десяти томах. Том 9

Владимир Андреевич. Недоброе государь задумал. Не уйти ли нам, любезная матушка?

Ефросинья. Ничего не бойся, стой кротко, – мать за тебя все сделает.

К ней подходит Репнин и – тайно.

Репнин. Человек найден.

Ефросинья (перекрестясь). Кто таков?

Репнин. Из немцев. На Варварке вино курил и пиво варил. Царь велел шинок его разбить. Оттого он зол.

Ефросинья. Достаточно ли зол?

Репнин. Мстить хочет.

Ефросинья. Надежен ли?

Репнин. До денег жаден. Ловок и увертлив.

Ефросинья. Здесь он?

Репнин. Вон – стоит.

Оболенский (боярам). В храм пресвятой богородицы нас никого, ближних, не пустили. Не хочет царь Иван с нами молиться богу. Не достойны! С кем же он обедню стоит? Сам-третей: он, царица да – тьфу! – третий с ним – поганый татарин, касимовский царенок, Симеон Бекбулатович…

Среди бояр смущение, ропот: «Несбыточно это… Небывало…»

Оболенский. У него на Воздвиженке на дворе стоят два десять кобылиц дойных. Симеон Бекбулатович кобылье молоко пьет и жеребячье мясо ест, а царь – его крестный отец – жалует его нам на бесчестье.

Перезвон колоколов. Люди снимают шапки, крестятся.

Басманов (народу). Царь и государь Иван Васильевич вышел!

На переднем плане – безмолвная сцена: Ефросинья и Репнин проходят мимо человека в кожаных узких штанах, в широкой бархатной куртке, в плоской шапочке с пером. Репнин кивает Ефросинье на человека, она улыбается ему, немец понимающе подмигивает и приоткрывает полу куртки, под которой у него спрятаны лук и стрела. Ефросинья роняет кошель. Немец быстро поднимает Мимо проходит Василий блаженный.

Василий (Ефросинье). Копеечку дай, дай, добрая.

Ефросинья. Нету, нету, нету ничего.

Василий. Все отдала, милостивая?

Репнин. У царя проси копеечку, ну – пошел, пошел… (Толкнул его.)

Василий. Пожалели бояре копеечки… Ох, ох!

В толпе ропот: «Не трогайте, не трогайте блаженного». Особенно громко зашумели мужики.

Мужик. Эх, боярин-ста, ты нашего не замай…

Первый ремесленник. Зачем толкаешь блаженного, ай разуму нет!

Первый купец. Иди к нам, Васенька.

Второй купец. На, божий человек, поешь просвирочку.

Василий (идет, взмахивая руками). Кыш, кыш, кыш. На куполах-то вороны, кыш! На крышах-то вороны, на деревьях-то вороны. Кыш! От вороньих крыл свету не видно… Кыш! Кыш!

На Лобное место всходит Василий Грязной. Он в черном кафтане, в черной шапке, к поясу привязана метла. Положив руку на рукоять сабли, оглядывает толпу.

Грязной. Московские люди, государь хочет с вами говорить.

Сейчас же у подножья Лобного места становятся с бердышами[193] Михаил Темрюкович, Темкин, Суворов и другие.

К ним Басманов подводит юношу лет восемнадцати, также одетого в черное.

Басманов. Не робей, становись с ними. Грязной. Кого привел? Басманов. Царь велел ему стоять. Грязной. Кто таков?

Басманов. Борис, окольничего Федора Годунова сын.[194]

Грязной. Пусть стоит.

На Лобное место всходит Иван. Толпа затихает. Позади него Грязной и Симеон Бекбулатович – толстый, круглолицый, без бороды, с висячими усами, в парчовой золотой шубе, высоком колпаке с лисьей опушкой. Иван кланяется на три стороны.

Иван. Прощайте, прощайте, прощайте!

Толпа разом вздохнула и затихла. На Лобное место вскарабкался Василий блаженный и сел пригорюнясь.

Жития нам в Москве более не стало… Сколь ни грозил я и ни вразумлял, враги мои, недоброхоты людские, – князья и бояре мои, и окольничие, и все приказные люди, а с ними вкупе епископы и попы, держа за собой поместья и вотчины великие да жалованье государское получая к тому же, обо мне, государе, о государстве нашем, обо всем православном христианстве радеть не захотели… От недругов, с кем ныне ведем войну, государство оборонять не хотят… Ищут расхищения казны. Мучительства ищут всем добрым христианам. Попирают благочестие душ своих ради сребролюбия, ради сладости мира сего, мимотекущего. А захочу я кого казнить, – милые мои! Да крик-та, да шум-та! Епископы да попы, сложась с боярами да с князьями, начнут печаловаться о воре-то. Уж я для них – лев-кровоядец, я для них – дьявол злопыхающий… Твердыня адова – им самодержавное государство наше… Хотят жить по-старому, – каждому сидеть на своей вотчине, с войском своим, как при татарском иге, да друг у друга уезды оттягивать… Разума нет у них и ответа нет перед землей русской… Государству нашему враги суть, ибо, согласись мы жить по старине, и Литва, и Польша, и немцы орденские, и крымские татары, и султан кинулись бы на нас черезо все украины, разорвали бы тело наше, души наши погубили… Того хотят князья и бояре, чтобы погибло царство русское… Увы! Рассвирепела совесть моя. С князьями и боярами и наперсниками их жить в согласии более не можем. С великой жалостью сердца надумали мы оставить Москву и поехать куда-нибудь поселиться опричь.[195]

Опять вздох в толпе, плач и опять тишина.

Василий. Так, так, батюшка, так, так…

Иван. Хотим жить по-новому, на своих уделах[196] и думать и скорбеть о государстве нашем опричь земщины.[197] Вам, гости именитые, купцы посадские, и слобожане, и все христианство города Москвы и деревень московских, сомнения в том на меня никакого не держать. Гнева и опалы на вас у меня никакой нет.

Крики: «Горе нам! Горе нам! Останься! Останься!»

На расхищение вас не отдам и от рук сильных людей вас избавлю.

Мужик. Батюшка, не тужи, надо будет, – мы подможем.

Третий купец. Ты, государь, только спроси, а уж мы дадим…

Иван (кланяется налево – боярам). Не люб я вам. Хочу рубища вашего али еще чего худого? Припала мне охота есть вас, кровь вашу пить? Так, что ли? Прощайте. А как вам, князьям и боярам, без царя жить не мочно, жалую вам царя. (Дернул за руку и вытащил вперед себя Симеона Бекбулатова.) Вот вам царь всея земщины.[198] (Кланяется ему.) Жалую тебя, государь Симеон Бекбулатович, князьями и боярами моими, уделами и уездами ихними и градом Москвой.

Симеон Бекбулатович, сопя и вращая глазами, поправляет на голове высокий колпак. Бояре пятятся, закрываются руками, ахают, начинают кричать: «Бес, бес».

Оболенский. Черт в него вошел, черт!

Репнин. Государь головой занемог!

Ефросинья. Царица его зельем опоила!

Иван. Отходите от меня, изменники, в земщину. (Берет у Грязного метлу.) А мы идем опричь, не щадя отца и матери, брата и сестры, не щадя рода своего, этой метлой мести изменников и лиходеев с земли русской.

Василий (вдруг поднялся, заслоняя собой Ивана). Не надо, не надо! Не отнимайте дыхания его.

Тишина. Звон стрелы. Пронзительный женский крик.

Купчиха. Убили!

Василий падает, пронзенный стрелой. Иван наклоняется к нему, схватывает его повисшую голову, прижимает к себе и глядит в толпу страшными глазами.

Картина девятая

Палата нового дворца в Александровской слободе. В замерзших окнах – сумрак раннего рассвета. Басманов, поднимая фонарь, вглядывается в лица сидящих на лавке – дьяка В и с к о в а т о г о, дьяка Новосильцева, Юргена Ференсбаха – молодого человека, ливонца, и князя Воротынского.

Басманов. Висковатый – здесь. Новосильцев – здесь. Юрко Ференсбах.

Тот вскакивает.

Сиди, сиди смирно. Списки принес?

Ференсбах. Так, так, – списки рыцарей я принес…

Воротынский (заслоняясь рукой). А ты не слепи фонарем в глаза-то, шалун.

Басманов. Мне же отвечать, Михайло Иванович, – государь накрепко приказал прийти всем пораньше.

Новосильцев. Когда он спит только?

Басманов. А почитай, совсем не спит.

Входит М а л ю т а.

Малюта. Здорово. (Садится.)

Басманов. По-здоровому тебе, Малюта.

Малюта (Басманову). Ефросинья Ивановна опять к царице пошла?

Басманов. Не одна, с внучкой. Царица пожелала осмотреть княжну.

Малюта. Подлинно ли царица пожелала видеть Ефросиньину внучку?

Басманов. Княжну нынче будут принцу Магнусу показывать, не знаешь, что ли…

Входит Грязной прямо с мороза, трет уши, топает ногами.

Грязной. Ох, братцы! Опричнина – потрудней монашеского жития. Полсуток с седла не слезал.