Исаак Башевис-Зингер - Семья Мускат

— Почта не работала.

— Работала, еще как работала. С Адасой-то ты переписывался, черт бы тебя взял. Ну, что случилось, рассказывай. Большевиком, поди, стал?

— Пока еще нет.

— Ладно, хватит болтать, несись на всех парах.

Аса-Гешл вышел из кафе. Теперь идти стало легче. Спросив прохожего, в какую сторону ехать, он сел в трамвай и медленно поехал по Крулевской. Ворота, ведущие во двор дома на Свентокшиской, были не заперты. Аса-Гешл поднял голову, увидел свет под застекленной крышей и поднялся наверх. Стучать не пришлось; Абрам — высокий, широкоплечий, сутулый, борода с сединой, лицо багровое, точно обгорело на солнце, — стоял в дверях. Из-под кустистых бровей сверкали молодые черные глаза.

— Ты!

Абрам бросился Асе-Гешлу навстречу и обнял его. От него исходил тяжелый сигарный запах.

— Нет, видали! Вот он — прямиком из преисподней! В чем дело? Это ты вырос или я скрючился? Ничего не поделаешь, братец, я теперь старик, в этом вся штука! Ну, что стоишь в дверях, точно нищий? Входи, входи. Здесь все свои. Где тебя черти носили? Нет, вы поглядите на него, он все еще в пальто и шляпе! А я уж думал, ты теперь носишь кепку и блузу. Ну что, получил царь Николай по заслугам? Не верилось, что доживем до этого дня. Буржуями стали теперь дворники, верно? А Мессией — иудушка Лев Троцкий собственной персоной. Ну, а нам в Польше все это расхлебывать!

— Знаю.

— Знаешь? На твою долю тоже досталось? И как же тебе удалось сюда добраться, черт побери? Каким поездом? Тебе на нас, наверно, теперь наплевать, а вот мы тебя не забыли. У тебя ведь здесь сын, помнишь? Должен тебе сказать, что ты его не стоишь. Я его недавно видел, уж не помню где. Большой парень. Вылитый отец. И смышленый, чертенок. Скажи-ка, братец, — тут Абрам понизил голос, — ты Адасу еще не видел?

— Нет.

— Увидишь. Она стала еще красивее. Знатная дама. Уже несколько лет живет в Отвоцке. Она заболела, и врачи отправили ее в санаторий. С тех пор она в Отвоцке и живет — да и что ей делать в Варшаве? У нее там не дом, а настоящий дворец. Фишл сколотил целое состояние. Мускатов он прибрал к рукам и раздел догола. Деньги льются к нему рекой. А что толку? Она все равно на дух его не переносит. Где ты остановился? Жить будешь у матери? Погоди, у тебя ж ведь здесь мать, правильно?

— Да, она живет на Францисканской.

— Ты еще у нее не был?

— Нет, еще не был.

— Узнаю, все тот же Аса-Гешл! И что ты себе думаешь? Нет, учить я тебя не собираюсь. Я одно говорю: к черту все, к черту весь мир! Я такой же, как был. У меня тоже за это время были, как говорится, и взлеты и падения. Я чуть миллионером не стал, а теперь нет и гроша за душой. Доверчив — в этом все дело. Я тут чуть не окочурился — воспаление легких после гриппа подцепил; похоронная контора уже пальчики облизывала, но Всевышний рассудил иначе. Похоже, я никому не нужен — ни на небесах, ни здесь, на грешной земле. Знаешь, что бы я с удовольствием сделал? Сложил бы вещички и отбыл в Палестину. И не умирать, как старые правоверные евреи, а просто взглянуть на еврейскую землю. Как тебе Декларация Бальфура? Здесь все на улицах танцевали. Эта студия — Иды Прагер. Я, кажется, тебе говорил — великая художница! Ну, что ж ты не заходишь? Они тебя не съедят.

— Вы не могли бы ненадолго спуститься со мной на улицу?

— Что?! Кого ты боишься? Никто на тебя не донесет.

— Доносов мне бояться нечего, я чист. Понимаете, я бы хотел первые пару дней в Варшаве не объявляться у Аделе.

— Ого! Вон ты какой! У меня идея. Заходи — никого из ее семьи сейчас нет. Я познакомлю тебя с Идой. У нее тебя ни за что не найдут. Твоей жены здесь никто не знает. Говорю же, такую, как Ида, во всем мире не сыщешь. Можешь смеяться, сколько хочешь, но только теперь, с возрастом, я начинаю понимать истинный смысл любви.

И Абрам, взяв Асу-Гешла под руку, повел его по коридору в большую комнату со стеклянной крышей. По стенам висели холсты в рамах, на тумбах, завернутые в мешковину, стояли скульптуры. По всей видимости, здесь недавно прошла какая-то выставка. Картины маслом были на все вкусы, представлены были все направления живописи — реализм, кубизм, футуризм. Одни фигуры стояли на головах, другие плыли по небу. В мастерской было много молодых мужчин и женщин. По углам шептались парочки. Две женщины сидели в шезлонге, накрывшись одной шалью, и курили одну папиросу на двоих.

Маленький человечек в бархатном пиджаке, с огромной копной волос и полным отсутствием шеи громко вещал, отбивая свои замечания толстым пальцем:

— Формы — как женщины. Со временем они стареют, высыхают, покрываются морщинами. Что для нас теперь Матейко? Что мы, в наш бурный, революционный век, можем извлечь из Пуссена или Давида? Старое искусство мертво!

— Раппопорт, говори все, что хочешь, но, будь добр, не оскорбляй старых женщин, — подала голос какая-то дама. — Сам понимаешь почему.

Раздались смех и аплодисменты. Абрам нетерпеливо топнул ногой:

— Сколько можно болтать, горлопан! Когда-то художники писали картины, теперь они только и делают, что воздух сотрясают. Матейко, стало быть, плох — зато ты очень хорош! Да ты, идиот, даже редиску нарисовать не способен!

— Ну вот, опять раскричался.

— Ида, любимая, позволь познакомить тебя с этим молодым человеком. Мы с тобой часто о нем говорили. Друг Адасы, Аса-Гешл Баннет.

Ида Прагер, седая дама в черном платье, с жемчужным ожерельем на шее и брильянтовыми серьгами в ушах, поднесла к глазам висевший на цепочке лорнет:

— Так это вы Аса-Гешл? Ну конечно, я вас знаю, столько о вас слышала. Когда вы приехали?

— Сегодня.

— Из России?

— Из Белостока.

— Фантастика! И что же там творится? Знаете, когда кто-то приезжает из России, кажется, будто он с того света вернулся.

— Вот и я говорю! — вмешался Абрам. — Ида, любимая, мне надо тебе кое-что сказать. — И он отвел ее в сторону и что-то ей прошептал.

— Пусть спит здесь, ничего страшного, — сказала Ида.

— Вот и прекрасно. Надо бы его накормить. Тебе, Аса-Гешл, лишние десять фунтов не помешали бы.

— Я не голоден.

— В местах, откуда вы приехали, голодны все, — возразила Ида. — Я вам сейчас что-нибудь приготовлю.

— Погоди, Ида, любимая. Мы пойдем с ним в ресторан. Надо поговорить. Столько ведь лет прошло. Между прочим, это я ввел его в семью. Кто бы мог тогда предсказать, к чему это приведет? Эй, Раппопорт! — Абрам повысил голос: — Не церемонься, сбрось со стен старых мастеров, разорви их в клочья, сделай из них фарш. Недалек тот день, когда из Лувра выкинут всех этих Леонардо, Рубенсов и Тицианов и вместо них развесят твои длинноносые карикатуры.

— Как тебе не стыдно, Абрам! — Ида не могла скрыть своего возмущения. — Не смей! Ты забываешь, он — мой гость. Раппопорт, не обращайте на него внимания. Он не хотел вас обидеть.

— Я ничего против него не имею, — сказал, подходя, Раппопорт. — Он выражает взгляды своего класса, и только.

— Пошли, Аса-Гешл. Еще минута — и я вцеплюсь ему в кудри. А что представляет собой твой класс, интересно знать? Ты такой же буржуй, как и я.

— Вы до сих пор не изжили психологию своего класса.

— Бездарь! По-твоему, оттого, что большевики убили Николая, ты стал великим мастером?! Давид, видишь ли, устарел, а ты — нет? Да ты одного его пальца не стоишь!

— Абрам, я больше этого переносить не в состоянии! — вскричала Ида.

— Хорошо, хорошо, мы уходим. Всякая посредственность вскакивает на революционный грузовик и выдает себя за гения. Бездари! Мазилы! Мой внук рисует лучше, чем вы!

Абрам вылетел из комнаты. Аса-Гешл повернулся попрощаться с Идой. Она с улыбкой протянула ему свою изящную ручку. Под глазами видны были едва заметные морщинки, в жемчужные бусы упирался двойной подбородок. Румяна на щеках кое-где осыпались, точно побелка на стене. В глазах таилась печаль человека, совершившего в жизни много ошибок, которые уже не исправишь.

— Вы вернетесь, не правда ли? Не давайте ему носиться по городу. Ему уже давно спать пора.

И Ида сокрушенно покачала головой, давая этим понять, что болен Абрам куда серьезнее, чем он думает.

Когда они вышли со двора, Абрам вдруг остановился и стукнул тростью об асфальт:

— А теперь, дружок, поговорим по душам. Ты исчез пять лет назад — тебя будто черти проглотили. Как насчет того, чтобы поесть? Или ты забыл, как это делается? Вон через улицу ресторан.

Заведение было нееврейское, что-то среднее между кабаком и продуктовой лавкой, с красными портьерами на окнах. Справа от входа висел большой плакат: большевик с козлиной бородкой — то ли Иуда, то ли Троцкий — втыкал штык в спину белокурой полячки с курносым носом, крестиком на груди и младенцем на руках. За стойкой, уставленной тарелками с жареной уткой и пирогами, стоял низкорослый толстяк с лоснящейся лысиной и подкрученными, цвета пива усами.