Ингман Бергман - Фанни и Александр

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит1.

Публика аплодирует. Дверь в спальню закрывается. На минуту воцаряется тишина.

Фанни: Когда это ты выучил?

Александр: Я всю роль знаю наизусть. Собираюсь дебютировать в роли Макбета.

Аманда: Ты?

Александр: Вот именно я! (Пауза.) Тоже мне, Павлова с плоскостопием.

Фру Хелена и Исак Якоби бодрствуют вместе в рождественскую ночь. Это тоже стало традицией, как и многое другое в экдальском доме. Они сидят на бабушкином диване, все лампы погашены, свечи на елке догорели, потрескивает огонь в камине, бра, подвешенные у зеркала, из серебра и горного хрусталя, освещают тихую комнату мягким цветным сиянием. Фру Хелена освободилась от пышного наряда и надела фиолетовый халат, серую шерстяную шаль и красные шлепанцы, волосы заплетены в толстую косу. Исак снял сюртук и накинул на плечи мягкий плед; туфли его стоят под стулом.

Хелена: Ну вот, я сварила хороший крепкий кофе, гораздо лучше, чем та жуткая бурда, которую готовит фрекен Вега. (Исак церемонно отвешивает поклон.) Который теперь чае? Десять минут четвертого. У нас есть два часа, потом мне надо будет переодеться к заутрене. Утренний кофе мы сегодня будем пить у Густава Адольфа. А ты можешь пойти и сладко поспать, старина Исак, только не забудь про обед у Карла и Лидии. В прошлом году ты проспал. Сказал, что простудился, а на самом деле проспал. (Вздыхает.) Как хорошо, что ты здесь! Ты верный друг. Мой самый большой друг. Что бы я делала без тебя! (Исак берет её руку и легонько похлопывает.) В прошлом году мне было весело на Рождество, а сегодня хочется плакать. Наверное, я старею. Я постарела?

Исак: Ты стала старше, вот и все.

Хелена: Так я и думала. Мне все время. хотелось плакать. Хотя внуки доставляют радость. По-моему, Оскар плохо выглядит. Он слишком много работает, изнуряет себя до изнеможения в этом проклятом Театре. И что это ещё за дурацкая идея — сыграть Призрак! Они могли бы взять кого угодно на эту роль. Ему следовало бы поберечь себя, и, кроме того, он действительно Отвратительный актер. Не знаю, понимает ли Эмили, что у него слабое здоровье и ему нужен отдых! Надо мне поговорить с ней. Он, конечно, молодец, работает на совесть. Представляешь, Исак, Театр сводит концы с концами и далее приносит небольшой доход. Разве это не замечательно! Ещё несколько лет назад мне приходилось давать им дотацию в пятьдесят тысяч ежегодно. Ничего страшного, разумеется, но Оскару было всегда так неловко просить у меня деньги, хотя он ни гроша не тратил на себя. В отличие от Карла. Карл опять просил у меня в долг, но я отказала. Если он заявится к тебе с той же просьбой, ты тоже должен ему отказать. Обещай мне это, Исак!

Исак (рассеянно кивает): Да, да.

Хелена: Я ничего не понимаю. Раз за разом я устраиваю его дела, а через год он опять на мели. Он уверяет меня, что к ростовщикам не обращается, не знаю, правда ли это. А ты не знаешь?

Исак: Я ничего не знаю.

Хелена: И эта ужасная немка, его жена. Красится, точно продажная девка. Не понимаю, как мог Карл увлечься такой женщиной. За этим, наверное, кроется эротика. Как ты думаешь, Исак?

Исак: Что ты сказала? Эротика? Гм. Может быть, что-нибудь в этом роде.

Хелена (бьёт его по руке): Ты меня не слушаешь. (Отпивает глоток коньяка.) Но это неважно. Главное, ты здесь, со мной. (Вздыхает, задумывается, потом смеется.) У Карла и Густава Адольфа повышенная эротическая возбудимость, это они унаследовали от отца. Он был сверхэротичен. Только не подумай, будто я жалуюсь, дорогой Исак, ничего подобного. (Исак делает слабый жест.) Он был ненасытен. Я, правда, считала, что перебарщивать ни к чему, но никогда ему не отказывала. Хуже всего с Густавом Адольфом. Я говорила с Альмой, и она очень разумно ответила, что не обращает внимания на его похождения, так как он самый милый и умный муле на свете. Просто счастье, что Альма такая покладистая. Надо бы предостеречь эту малышку — как её там зовут, Май, что ли. Мила необыкновенно, должна признаться, и с детьми умеет ладить, прелестный цвет лица, славная фигурка, жалко, хромает, бедняжка. Но я не буду вмешиваться. Не будешь вмешиваться — не придется и расхлебывать, как говорила моя бабушка. Ты спишь?

Исак (просыпается): Нет.

Хелена: Да, Карлу и Густаву Адольфу досталось в избытке, а Оскару ничего. Какая трагедия для молодой полнокровной женщины! Эмили мне все рассказала, когда забеременела Фанни. Бедняжка! Должна сказать, устроила она все весьма тактично. Оскар и Эмили очень привязаны друг к другу, несмотря ни на что, брак у них счастливый.

Исак: Счастливый...

Хелена: Тебе грустно, потому что ты стал старым, Исак?

Исак: Нет. Просто такое впечатление, будто все вокруг портится, становится страшнее. Портится погода, портятся люди, страшнее становятся машины, страшнее войны. Границы взорваны, и все то, что не имеет названия, расползается по миру, и остановить это не удастся. Тогда уж лучше умереть.

Хелена: Ты жуткий старик, презирающий мир, Исак, и был таким всю жизнь. Я с тобой не согласна.

Исак: И слава богу.

Хелена: И тем не менее мне хочется плакать. Ты не будешь против, если я немножко всплакну? (Пытается заплакать.) Нет, душенька, не получается. Ничего не выходит. С твоего позволения я выпью ещё чуточку коньяка.

Фру Хелена осторожно пригубливает свою рюмку, внезапно она начинает смеяться, откидывается на спинку, вытягивает ноги и хохочет.

Исак: Над чем ты смеешься?

Хелена: Вспомнила Оскара, мужа. Мы с тобой сидели здесь, на этом диване, и целовались как сумасшедшие. Ты расстегнул мою блузку, наверное, ты расстегнул и брюки, я уже точно не помню. И тут раздвигаются драпировки и появляется Оскар. (Смеется.) Сцена совершенно как из пьесы Фейдо. Я закричала, а ты бросился к двери. Оскар ринулся за пистолетом, я повисла у него на ногах. (Смеется.) И так мы стали друзьями на всю жизнь.

Исак: Твой муж был великодушный человек.

Хелена (заплакала): Вот видишь, теперь я плачу. Прекрасная, радостная жизнь окончена, надвигается кошмарное, дерьмовое время. Вот так-то. (Плачет.)

Исак Якоби привлекает фру Хелену Экдаль, урожденную Мандельбаум, к себе и заключает её в объятия. Он нежно гладит её по волосам и по щеке. Пусть выплачется, это не отнимет много времени.

Хелена: Нет уж, господин хороший, так дело не пойдет. Сейчас я умоюсь, подкрашусь, уложу волосы, надену корсет и шелковое платье. Плачущая, умирающая от любви женщина превратится в собранную деловую бабушку. Все мы играем наши роли, одни — спустя рукава, другие — весьма прилежно. Я отношусь к последней категории.

Исак: Спокойной ночи, моя прекрасная Елена.

Хелена: Ах, каким нежным любовником ты был, сладким, как земляника.

В дверях стоит фрекен Эстер, как она туда попала и сколько уже там стоит, сказать трудно. На ней черное платье и свеженакрахмаленный фартук. Она приседает, не поднимая глаз.

Фрекен Эстер: Фру Экдаль хотела, чтобы я помогла ей с утренним туалетом. Сейчас без десяти минут пять.

Той же самой ночью Густав Адольф Экдаль наносит визит гувернантке Май в её опрятной мансарде. Он угощает её шампанским, он добродушен, распален и в легком подпитии. Одежда его в беспорядке: на нем крахмальная белая манишка, нижняя рубаха, кальсоны и черные носки. Он стоит, опершись на спинку кровати, узкое, продавленное ложе издает жалобные звуки. Май забилась в другой угол, рыжая коса распущена, из-под рубашки виднеется белая веснушчатая плоть, девушка хихикает.

Густав Адольф: Кондитерская на Слоттсгатан! Собственная выпечка, печенье, торты, пирожные и конфеты. Что скажешь, Маюнчик? Недурственно, а? И ты управляешь всем этим, ты начальница, хозяйка. Только вчера я сказал Альме: «Погляди на эту малышку Май. Она настоящая принцесса!» Какие у тебя груди, моя лапочка, дай-ка рассмотреть их как следует, нет-нет, это совсем не больно, господи, ты сведешь меня с ума! А теперь мы немножко побалуемся, я замечательный любовник, все женщины так говорят. И силы достаточно, и нежности. Ну-ка, поглядим, какого цвета наш маленький снопик, такой же огненный, как и волосы? Ну, залезай к дяде Густаву, Красная Шапочка, я схожу по тебе с ума, моя девочка. Уже давно, с первого дня, как ты появилась в доме. Эта малышка будет моей, подумал я. Меня словно молнией поразило.

Май: Стоит господину Экдалю уложить меня на спину, он тут же забудет про кондитерскую. (Хихикает.)

Густав Адольф: Клянусь, Маюнчик. Подожди-ка, дай мне на чем писать, вот ручка. Я пишу: Мая Клинг — управляющая моей кондитерской, подпись: Густав Адольф Экдаль, рождественская ночь 1907 года. Это контракт, понимаешь? Теперь, если я не выполню своего обещания, тебе нужно только заглянуть к адвокату.