Фредерик Стендаль - Люсьен Левен (Красное и белое)

— Вы ошибаетесь. Впрочем, не берите в рот ничего из того, что вам дают в госпитале… у вас есть деньги…

— Как только я закрою глаза, эти негодяи украдут мои деньги.

— Хотите, товарищ, чтобы я прислал вам вашу жену?

— Черт возьми! Вы славный человек, господин корнет. Я передам моей бедной жене ваши два наполеондора.

— Ешьте только то, что вам будет приносить жена. Надеюсь, это разговор настоящий? Впрочем, даю вам честное слово, здесь нет ничего подозрительного…

— Будьте добры, наклонитесь ко мне, господин корнет. Я не собираюсь командовать… но, поймите, от малейшего движения у меня начинается адская боль в животе.

— Ну, ну, можете положиться на меня, — ответил Люсьен, подойдя к нему вплотную.

— Как вас зовут?

— Люсьен Левен. Я корнет Двадцать седьмого уланского полка.

— Почему на вас нет мундира?

— Я в отпуску в Париже и прикомандирован к министру внутренних дел.

— Где вы живете? Извините, прошу прощения, но…

— Лондонская улица, дом номер сорок три.

— А! Вы сын богача-банкира Ван-Петерс и Левен?

— Совершенно верно.

После небольшой паузы раненый сказал:

— Ну что ж, я вам верю… Сегодня утром, лежа в обмороке после перевязки, я слышал, как кто-то предложил этому рослому силачу-хирургу дать мне опиум. Тот выругался, потом они удалились. Я открыл глаза, но видел все, как в тумане… Быть может, это объясняется просто потерей крови… Согласился ли хирург с предложением дать мне опиум или не захотел?

— Уверены ли вы в этом? — в сильном замешательстве спросил Люсьен. — Я не думал, что республиканская партия работает так проворно…

Раненый посмотрел на него.

— Не в обиду вам будь сказано, господин корнет, вы так же, как и я, хорошо знаете, откуда это идет.

— У меня вызывают отвращение эти мерзости, я ненавижу и презираю людей, которые могли себе это позволить! — воскликнул Люсьен, почти позабыв о своей роли. — Положитесь на меня. Я привел к вам семь врачей, как к какому-нибудь генералу. Неужели вы думаете, что столько людей могут сговориться между собой насчет такой проделки? У вас есть деньги, вызовите к себе жену или кого-нибудь из родственников, пейте только то, что купит вам жена…

Люсьен был взволнован; больной пристально смотрел на него: голова его лежала неподвижно, но глаза следили за всеми жестами Люсьена.

— Ну, да что там! — промолвил больной. — Я был капралом в Третьем линейном полку при Монмирайле. Я прекрасно знаю, что должен околеть, но быть отравленным неприятно… Я не стыдлив… да и нельзя, — добавил он, меняясь в лице, — быть стыдливым при моем ремесле. Если бы в жилах у него текла кровь, а не водица, то после всего, что я сделал для него, по его двадцатикратному настоянию, генерал Р. должен был бы быть здесь, на вашем месте. Вы его адъютант?

— Никогда не видел его в глаза.

— Адъютанта зовут Сен-Венсан, а не Левен, — произнес раненый, как бы разговаривая с самим собой. — Есть одна вещь, которую я предпочел бы вашим деньгам.

— Скажите, что?

— Если бы только вы были так добры. Я хочу, чтобы меня перевязывали только когда вы будете здесь… вы, сын господина Левена, богача-банкира, который содержит мадмуазель де Брен из Оперы… Потому что, господин корнет, — сказал он, снова повышая голос — когда они увидят, что я не хочу принимать их опиум… то во время перевязки — трах!.. ничего не стоит быстро нанести удар ланцетом сюда, в живот. А у меня тут все горит… все горит!.. Это долго не протянется, это не может долго тянуться… Прикажите, чтобы завтра… потому что, мне кажется, вы здесь всем распоряжаетесь… А почему вы распоряжаетесь? И даже не нося мундира!.. Словом, пускай по крайней мере меня перевязывают у вас на глазах… А высокий хирург-силач, согласился он или нет? Вот в чем вопрос.

Мысли путались у него в голове.

— Не болтайте, — сказал Люсьен. — Я беру вас под свое покровительство. Я пришлю к вам вашу жену.

— Вы славный человек… Богач-банкир Левен, который содержит мадмуазель де Брен, не плутует… не то, что генерал Р.

— Разумеется, я не плутую, но, пожалуйста, не говорите мне никогда ни о генерале Р., ни о ком другом, и вот вам десять наполеондоров.

— Отсчитайте их мне в руку… Когда я подымаю голову, у меня начинает сильно болеть в животе.

Люсьен шепотом отсчитал наполеондоры и положил их один за другим в руку раненому так, чтобы он мог ощутить это.

— Молчок! — сказал Кортис.

— Молчок, хорошо сказано. Если вы сболтнете лишнее, у вас украдут ваши наполеондоры. Разговаривайте только со мной, и то, когда мы будем одни. Я буду вас навещать ежедневно, пока вы не выздоровеете.

Он провел еще несколько минут около раненого, который, по-видимому, уже впадал в забытье. Потом помчался на улицу Брак, где жил Кортис; он застал г-жу Кортис, окруженную кумушками, которых ему с трудом удалось выставить за дверь.

Женщина ударилась в слезы и захотела показать Люсьену своих детей, спавших мирным сном. «Это наполовину естественно, наполовину комедия, — подумал Люсьен, — надо дать ей наговориться, пока она не устанет».

После двадцатиминутного монолога и бесконечных ораторских подходов (ибо парижское простонародье переняло у высшего общества его нелюбовь ко всякой мысли, высказанной без обиняков) г-жа Кортис заговорила об опиуме; Люсьен слушал пять минут разглагольствования супруги и матери на тему об опиуме.

— Да, — небрежно заметил Люсьен, — говорят, что республиканцы хотели дать вашему мужу опиум. Но правительство короля бдит над всеми гражданами. Как только я получил ваше письмо, я сразу привел семь врачей (или хирургов) к постели вашего мужа; вот их заключение, — сказал он, передавая бумагу в руки г-же Кортис. (Он увидел, что она недостаточно грамотна.) Кто теперь осмелится дать опиум вашему мужу? Тем не менее мысль об опиуме не дает ему покоя, это может ухудшить его состояние…

— Это конченый человек, — сказала она довольно равнодушно.

— Нет, сударыня, он вполне может поправиться, так как в течение суток у него не появилось гангрены. Генерал Мишо получил такую же рану и т. д., и т. д. Но не надо говорить об опиуме: все это служит лишь к обострению отношений между партиями. Не надо, чтобы Кортис болтал. Поручите присмотр за вашими детьми какой-нибудь соседке, которой вы будете платить сорок су ежедневно: я выдам вам деньги вперед за неделю. А сами, сударыня, отправляйтесь в госпиталь и не отходите от койки вашего супруга…

При этих словах патетически красноречивая физиономия г-жи Кортис, по-видимому, сразу утратила всю свою выразительность.

Люсьен продолжал:

— Ваш муж не будет пить ничего, не будет принимать ничего, за исключением того, что вы ему собственноручно приготовите, и т. д.

— Черт возьми! Какая отвратительная вещь госпиталь… А мои бедные дети, мои сиротки, что с ними станется вдали от материнских глаз? Кто за ними будет присматривать?.. и т. д., и т. д.

— Как вам угодно, сударыня… Вы такая хорошая мать… Но мне досадно, что его могут обокрасть.

— Кого?

— Вашего мужа.

— Как бы не так! Я забрала у него двадцать девять ливров и семь су, которые были при нем. Я набила ему, бедняжке, табаком его табакерку и дала десять су санитару…

— И прекрасно. Вы поступили весьма благоразумно… Но при условии, что он не будеть болтать о политике, что он не будет упоминать об опиуме, ни он, ни вы, я вручил господину Кортису двенадцать наполеондоров.

— Наполеондоров? — пронзительным голосом вскрикнула г-жа Кортис.

— Да, сударыня, двести сорок франков, — с видом великолепного безразличия подтвердил Люсьен.

— И надо, чтобы он не болтал?

— Если я буду доволен им и вами, я буду каждый день выплачивать вам наполеондор.

— То есть двадцать франков? — широко раскрыв глаза, переспросила г-жа Кортис.

— Да, двадцать франков, если вы никогда не заикнетесь про опиум. Впрочем, я сам принимал опиум при ранении, а меня ведь никто не собирался убивать; все это пустые россказни. Словом, если вы будете об этом болтать и в какой-нибудь газете будет напечатано, что Кортис боялся опиума или говорил о своей ране и о столкновении с новобранцем на Аустерлицком мосту, плакали ваши двадцать франков; если же ни вы, ни он не будете болтать, то будете получать ежедневно по двадцати франков.

— Начиная с какого дня?

— С завтрашнего.

— Если бы вы были так добры и начали с сегодняшнего, то еще до полуночи я отправилась бы в госпиталь. Бедный мой муж! Только я одна могу удержать его от болтовни… Госпожа Морен! Госпожа Морен! — вдруг закричала г-жа Кортис.

Пришла соседка, и Люсьен отсчитал ей четырнадцать франков за то, что она в течение недели будет ходить за детьми. Он выдал также сорок су г-же Кортис на фиакр до …ского госпиталя.