Робертсон Дэвис - Мир чудес

Пробыв семь лет своей жизни хитроумной начинкой Абдуллы, я смотрел на ситуацию, в которой оказался Стонтон, совсем не так, как он. Конечно же, Абдулла был надувательством. Он был создан, чтобы морочить Простофиль. Но губернатор не имеет права опуститься до уровня Абдуллы. Губернатор — воплощение всего корректного, честного, предсказуемого. Простофили получили его, и теперь он должен выполнять их желания.

«Я потерял свободу выбора», — сказал он и, кажется, ждал, что я в ужасе всплесну руками. Но я этого не сделал. Я получал удовольствие. Для тебя, Данни, Бой Стонтон был старой историей, а для меня — новой, и я тоже по-своему вел свою волчью игру. Я не забыл уроки миссис Константинеску и знал, что ему нужно выговориться, а я был готов слушать. Я помнил совет старой Зингары: «Баюкай их». И я принялся баюкать его.

«Я вижу, вы оказались в ситуации, в которую никогда бы не попали, действуй вы с открытыми глазами. Но выход есть из любого положения. Неужели вы не видите никакого выхода?»

«Даже если я и найду выход, то вы только представьте, что произойдет, если я вдруг откланяюсь», — сказал он.

«Наверно, будете продолжать жить так, как жили до сих пор, — сказал я ему. — На вас обрушится град критики, потому что вы отказались от должности, которую вам даровала Корона. Но, осмелюсь сказать, такое уже случалось».

Клянусь, делая это замечание, я не имел в виду ничего конкретного. Но он, услышав это, оживился. Он посмотрел на меня так, словно я сказал что-то необыкновенно ценное. Потом он сказал: «Но он-то относился к этому по-другому. Он был моложе».

«Вы это о чем?» — спросил я.

Он как-то странно посмотрел на меня.

«Я говорю о принце Уэльском, — сказал он. — Вы же знаете, он был моим другом. Хотя нет, не знаете. Но много лет назад, когда он приезжал в Канаду, я был его помощником, и он оказал на меня очень сильное влияние. Я многому у него научился. Понимаете, он был необыкновенный. Это был поистине удивительный человек — что он и продемонстрировал при отречении. Какое нужно было иметь мужество!..»

«Это потребовало мужества и кое от кого из родни, — сказал я. — Как вы думаете, он был счастлив после этого?»

«Думаю — да, — сказал он. — Но он был моложе».

«Я уже говорил, что вы старик, — сказал я. — Но я не имел в виду, что жизнь для вас кончилась. Вы в великолепной форме. Можете прожить еще, по меньшей мере, лет пятнадцать. Если подумать о том, сколько всего вы сможете сделать за это время…»

«А если подумать о том, чего я не смогу сделать?» — произнес он. Тон его подтвердил мои подозрения: я почувствовал, что под всем этим внешним лоском, дружелюбием и осторожными попытками снискать мое расположение скрывается отчаяние.

«Вы, наверно, имеете в виду секс», — сказал я.

«Да, — сказал он. — Дело не в том, что я с этим покончил. Отнюдь нет. Но теперь это уже иначе. Не удовольствие, а самоутверждение. И молодым женщинам — а они должны становиться все моложе и моложе — это льстит, потому что я важная персона, но когда они думают, что я не вижу, у них на лице всегда удивление: Для-своего-возраста-он-просто-чудо-и-что-мне-с-ним-делать-если-у-него-случится-инфаркт-тащить-в-холл-и-оставить-у-лифта-и-как-на-него-напялить-одежду? И как бы я ни был хорош — а я, видите ли, все еще неплохой любовник, — в этом всегда есть элемент унижения».

Его очень волновало унижение. Унижение возраста, которое и мы с тобой, Данни, не должны недооценивать, хотя мы, состарившись, и сумели поставить возраст себе на службу. Но все обстоит иначе, если ты все свои лучшие силы отдал созданию имиджа чудесного Боя: приходит время, когда хорошенькие девушки уже смотрят на тебя — не как на боя, а как на старого боя. Унижение, когда вдруг обнаруживаешь, что обмишурился и блестящая должность, которую тебе даровала Корона, на самом деле — тирания обязанностей, как и сама Корона. И унижение, когда обнаруживаешь, что человек, которого ты считал своим другом, — пусть не ахти какая важная персона, с твоей точки зрения, даже очень эксцентричный, но тем не менее друг, — хранит свидетельство подлости, которую ты совершил, когда тебе было десять лет, и все еще видит в тебе (хотя бы и отчасти) подленького мальчишку.

Последнее ему было перенести труднее — гораздо труднее всего остального, но Бой принадлежал к разряду людей, которые искренно считают, что прошлое можно зачеркнуть, если просто забыть о нем. Не сомневаюсь, что и ему приходилось сталкиваться в жизни с унижениями. А кому — нет? Но он умел подниматься выше них. А вот об этих новых унижениях он не смог бы забыть никогда.

«Что вы собираетесь делать с камнем?» — спросил я.

«Значит, вы видели, как я его взял? — сказал он. — Избавлюсь от него. Выброшу».

«Я бы не стал бросать его во второй раз», — сказал я.

«А что еще с ним делать?» — спросил он.

«Если он вас и в самом деле беспокоит, вы должны прийти с ним к соглашению, — сказал я. — На вашем месте я бы сделал что-нибудь символическое: возьмите его в руку и оживите в памяти тот момент, когда вы бросили его в Рамзи и попали в мою мать, но только на сей раз не бросайте его. Стукните себя им по голове покрепче».

«Я в такие дурацкие игры не играю», — сказал он. И поверишь ли — он был готов расплакаться. Великолепный Бой был готов расплакаться.

«Почему дурацкие? Посмотрите на это как на некий обряд. Признание своей ошибки и раскаяние».

«Чушь свинячья», — сказал он.

Я стал не очень удобным собеседником: слопать себя не дал, а взамен предложил ему что-то странное и даже унизительное. Кроме того, я чувствовал: что-то его гложет, и он хочет побыть с этим наедине. Он тронулся, и скоро мы уже были в моем отеле — ты знаешь, в «Ройял-Йорк», совсем рядом с гаванью. Он пожал мне руку с дружелюбием, которое, наверно, не изменяло ему всю жизнь.

«Рад был с вами познакомиться. Спасибо за совет», — сказал он.

«Это всего лишь то, что сделал бы в подобных обстоятельствах я сам, — сказал я. — Я бы сделал все, чтобы проглотить этот камень». Клянусь, сказано это было чисто символически. Я имел в виду — примириться со всем тем, что значил этот камень для него. Но он, казалось, не обратил внимания на мои слова.

«Я имею в виду ваш совет об отречении, — сказал он. — Глупо, что я сам до этого не додумался».

И тут я понял, о чем он говорит. Он намеревался отречься, как и его герой до него. Но, в отличие от принца Уэльского, он не собирался жить после этого. Тут вот в чем дело, Данни. Мы с Лизл убеждены, что мужчина, исполнивший самое заветное его желание (хотя бы и только тем, что подал ему пример), это тот, кто решил не быть Эдуардом VIII.

Что я должен был делать? Настаивать, чтобы он поднялся ко мне в номер, а там попотчевать его кофе и убедительными доводами. Не очень-то в моем духе, а? Вряд ли этого можно ждать от собрата по волчьей стае, кн?

— И ты позволил ему уйти в таком состоянии?

— Лизл любит поговорить о том, что она называет моим волшебным мировосприятием. Говорит она об этом — просто заслушаешься — что твои «Тысяча и одна ночь». А еще она украшает эти рассуждения всякими красивыми словечками из Шпенглера…

— Фантасмагория и пещера сновидений,[212] — сказала Лизл, сделав добрый глоток коньяка. — Только это не Шпенглер, это Карлейль.

— Фантасмагория и пещера сновидений, если тебе угодно, — сказал Магнус, — но (и это весьма существенное «но») в сочетании с ясным и незамутненным пониманием того, что лежит у тебя прямо под носом. Поэтому не обманывать себя, не совершать глупостей, не лезть со своим навязчивым состраданием, а только смиренно ощущать присутствие Великого правосудия и Великого милосердия, если они решат проявить себя. Я не рассуждаю о волшебном мировосприятии — я в этом не разбираюсь. Насколько это касается меня, я просто живу в нем. Я не умею по-другому — такую уж прожил жизнь, а когда я расстилаю ее перед собой (как сделал это теперь), она очень похожа на некий мир чудес. У всего есть удивительная, чудесная сторона, если подумать головой, только для этого нужна твоя собственная голова, а не забитая и не затуманенная недопонятым школьным вздором, или тем дерьмом, что печатают ежедневные газеты, или любой другой дешевкой на потребу почтеннейшей публике. Я стараюсь не судить людей, но если я встречаю врага и он оказывается от меня на расстоянии вытянутой руки, я не прочь дать ему хорошего тумака, просто чтобы проучить его. Как я это сделал с Роли, например. Но я отхожу в сторону, если вершится Великое правосудие…

— Поэтическое правосудие, — сказала Лизл.

— Как тебе больше нравится. Хотя в реальности все это выглядит не очень поэтически — это грубо, жестоко и приносит глубокое удовлетворение. Но не я вершу его. Вершит его что-то другое… что-то, чего я не понимаю — но я чувствую его, служу ему, побаиваюсь его. Иногда наблюдать за ним невыносимо — как, например, когда мой бедный, дорогой старый учитель сэр Джон был повержен в прах собственным тщеславием, а за ним последовала и Миледи, хотя, думаю, она-то знала, в чем истина. Но часть славы и ужас нашей жизни в том и состоит, что в определенный день мы получаем все сполна. Каждый получает свою меру шишек и славословия, и проходит некоторое время, прежде чем все это уляжется после его смерти.