Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Что ей ответить? Она застегнула одну пуговицу, вторую, остановилась, сцепила пальцы. Похоже, вдруг успокоилась. Подняла на меня взгляд — такой взгляд, что я отважился взять ее за руку.

— Ты меня… ты меня хоть капельку любишь?

Капельку? Я вновь обрел дар речи, стал что-то шептать ей, просить прощения.

— Чудак ты противный! Не представляешь, как мне на нервы действует, когда ты не отвечаешь и как пень молчишь!

И мы помирились. При каждом поцелуе мы дрожали так, как дрожали в один морозный вечер минувшей зимой, когда клялись друг другу в любви до гробовой доски, долгое время мы почти лежали на диване, но свет не погасили… нет, не погасили. За стенкой снова послышался кашель жены Вильхьяульмюра, Маульфридюр, улегшись в кровать, завела тихий разговор с матерью, старик захрапел.

— Когда мы поженимся, — сказал я, — будем по вечерам пить кофе и есть оладьи.

— Мне хочется чему-нибудь выучиться. Хочется, чтобы из меня что-нибудь вышло.

— Я мог бы немножко поучить тебя английскому и датскому.

— Хорошо. Но…

Волосы ее, золотистые и мягкие, издавали удивительный аромат. Никогда я раньше не замечал, какие у нее красивые уши.

— Мне хочется выучиться играть на чем-нибудь. Например, на гитаре.

— Я подарю тебе гитару, если летом наймусь на траулер селедку ловить и мне повезет.

— Ты? На траулер?

Она насмешливо посмотрела на меня.

— Шутишь?

— Нет, серьезно. Такой у меня план.

Кристин задумалась, покачала головой. Если я отправлюсь за селедкой, она с тоски умрет. Потом, я и комнату снял, так что придется за лето платить, даже если меня в городе не будет. Не выкину же я вещи на улицу — комод, диван, стол, книги. На хранение? Тогда надо, чтобы место хорошее было, а то вещи попортятся. А что, если мне не повезет, и я ничего не заработаю?

— Ты бы лучше потребовал прибавки или подыскал себе другое место. А селедку ловить — это не должность!

Я не хотел молчать как пень.

— Да, — пробормотал я, — это не должность.

Кристин вновь принялась разглядывать свои перчатки. Папа иногда сращивает: когда она собирается привести меня домой, дать им поглядеть на журналиста? Он сегодня говорил, что, наверное, мог бы кое-что для меня сделать, если я вступлю в партию. Он там в верхи вхож.

Я забеспокоился.

— Вступить в партию? В Народную партию? Нет, политика — это не для меня.

— Папа ведь тебе добра желает.

— Согласен.

— Тебе надо поскорее прийти к нам. Когда, по-твоему, ты сможешь купить новый костюм?

Я уклонился от прямого ответа.

— Видишь ли, когда я расплачиваюсь за еду и за комнату, у меня остается совсем немного…

— А как насчет радио? — перебила она. — Папа говорит, ты по радио должен выступать.

— О чем?

— О чем угодно. О чем хочешь! Папа говорит, там здорово платят, и реклама получается отличная. Ты должен выступать по радио, как другие журналисты, загребать деньги и стать знаменитым. Один журналист на этой неделе говорил по радио, долго-долго гундосил что-то — вроде бы о народной культуре. А ты ведь не гнусавый, не картавый, не шепелявый, голос у тебя для радио прекрасный!

Она подбадривала меня до тех пор, пока я сам вдруг не услышал, что говорю:

— Ладно, попробую написать для радио, не знаю только, примут ли.

— Да что ты! С руками оторвут! Кстати, сколько времени?

Я посмотрел на часы.

— Половина первого.

— Боже! А я обещала маме вернуться сегодня пораньше! — Она вскочила. — Милый, если пойдешь меня провожать, сотри с лица помаду!

Ночь стояла тихая, но было облачно и сыро, вот-вот мог пойти дождь или мокрый снег. Едва я попрощался с Кристин, как загадки человеческой жизни вновь завладели моими мыслями, странный голос без конца спрашивал меня, кто я такой, а другой голос непрерывно шептал: болван, размазня, трус! Я почувствовал, что, если сейчас лягу, мне будет не уснуть. В редакции «Светоча» лежала забытая мною книжка с намалеванным на обложке негодяем, и я отправился за ней — в надежде, что она окажется хорошим снотворным.

В редакции я задержался. Еще в феврале Вальтоур сказал, что надо использовать все хвалебные письма читателей, и регулярно печатал отрывки из них, особенно стихи доморощенных поэтов. Писем этих накопилось порядочно, сотни две с половиной, а кроме того, Сокрон из Рейкьявика лично получил массу посланий от своих поклонников — разумеется, не меньше сотни.

Шум от автомашин на Эйстюрстрайти почти стих, но какие-то пьяные молодцы распевали под окном песни Студиозуса. Не знаю, почему так получилось, но я снял пальто, сел за стол и принялся листать собрание хвалебных писем читателей «Светоча». Я пробегал глазами письмо за письмом, и одна мысль не давала мне покоя. Наверное, что-то у меня не в порядке, надо еще раз спросить свою совесть. Быть может, мои взгляды на жизнь устарели? Письма были от мужчин и женщин, горожан и крестьян, молодых и старых, богатых и бедных. Все классы общества прислали сюда своих представителей, некоторые — многих. Даже люди с высшим образованием — культурный народ — ощутили потребность, подписываясь на журнал, с похвалой отозваться о «Светоче».

Трижды мне попадались письма от людей, имена которых я знал с пеленок. Конечно, письма эти были мне знакомы, но я снова перечитал их, и притом внимательно. Одно было в стихах: «Деньги на подписку за год высылаю, веру христианскую вам крепить желаю. Сигюрвальди Никюлауссон, торговец, Дьюпифьёрдюр». Председатель тамошней сельской коммуны восторгался статьей Вальтоура о духовной свободе, однако при этом упоминал, что, по мнению его супруги, возглавляющей местное отделение Женского союза, в «Светоче» засилье мужчин. Где же наши замечательные поэтессы — такие, как Линборг Лейдоульфсдоухтир? Письмо сьеры Триггви из Стёдюдля было датировано так: «8 Martii, anno 1940»[87]. Сьера Триггви из Стёдюдля, длиннобородый старец, источающий благорасположение ко всем и вся, старый латинист и кладезь премудрости, коротающий долгие зимние вечера за чтением Сенеки, а весной отдыхающий за Овидием и Горацием, сообщал, что видел журнал в одном доме в Дьюпифьёрдюре, и с похвалой отзывался о нем; всякое доброе стремление — благо, все добрые стремления надо поддерживать; журнал призван, sine ullo dubio[88], сыграть выдающуюся роль в поднятии культуры нашего народа, и настоящим прошу вас выслать мне наложенным платежом все номера с самого начала. Macte virtute sunto artium promotores[89]. Мир вам.

Сьера Триггви из Стёдюдля…

Внутренний голос все шептал мне: что-то у тебя не в порядке, ты ни себя не понимаешь, ни других.

А другой голос вторил первому: если ты не можешь заставить себя спросить дядю Сигхватюра и жену его Адальхейдюр, кто был Йоун, кто был твой отец, то поезжай в Стёдюдль и поговори наедине с сьерой Триггви, пастором, который тебя крестил и конфирмовал.

Я перестал копаться в архиве «Светоча», не желал больше слушать таинственные голоса. Схватив датский журнал двухмесячной давности и вооружившись авторучкой и несколькими полосками бумаги, я начал переводить рассказ некоего Енсена или Хансена «Naar Kærligheden sejrer»[90]. Покойная бабушка говаривала, что верность долгу и трудолюбие — лучшее лекарство от всех бед. Труд облагораживает человека, повторяла она, работа приносит утешение опечаленной душе. Шефу перевод рассказа этого Енсена или Хансена был не к спеху, но тем не менее я работал долго и упорно, как если бы Вальтоур с нетерпением ожидал рукописи. Не знаю, облагородил ли меня этот перевод, но успокоить успокоил.

Ночь кончилась.

Я устал, меня начало клонить в сон, все сделалось безразличным, смолкли голоса, загадки человеческой жизни перестали волновать меня — во всяком случае, на время. И тут я услышал странный шум, который то усиливался, то стихал, то приближался, то удалялся. Еще несколько минут я писал, но при этом невольно прислушивался, пытаясь понять, откуда он исходит. Самолет? Нет, быть не может, произнес я вполголоса и подошел к окну. Никакого самолета я не увидел, а только тяжелое, мрачное небо, нависшее над серыми домами и безмолвной улицей. Светало. Шум превратился в далекое жужжание, оно постепенно замирало и совсем стихло. Я покачал головой и навинтил колпачок на авторучку. Что это я себе думаю, может, вообще спать не собираюсь? Я натянул пальто, сунул в карман книгу с негодяем на обложке, запер редакцию и отправился домой, на улицу Сваубнисгата.

О чем я думал? Где я находился?

Думал я, наверное, о девушке, с которой был обручен, а находился в начале Баункастрайти, когда где-то вдали вновь послышался странный шум и навстречу мне пронеслись два парня, торопившиеся словно на пожар.

— Военные корабли! Самолет!

Я остановился. Нет, быть этого не может, гнал я от себя услышанную новость, но все-таки решил убедиться собственными глазами, соответствует ли она действительности. Я побежал вслед за парнями и догнал их на вершине Арднархоудля[91].