Габриэле д'Аннунцио - Том 5. Девы скал. Огонь

— Стелио!

— Ищи меня! — донесся неведомо откуда смеющийся голос.

Она бросилась за ним в лабиринт. Она почти бежала туда, где слышался голос и смех. Но тропинка оборвалась. Темная, непроходимая стена буков встала перед ней и остановила ее. Она избрала неверный путь: поворот следовал за поворотом, все похожие один на другой, и, казалось, им не будет конца.

— Ищи меня! — повторил голос откуда-то издали.

— Где ты? Где? Видишь ли ты меня?

Она принялась искать глазами хотя бы малейшее отверстие. Но перед ней была лишь сплошная масса ветвей, зажженных багрянцем заката с одной стороны, тогда как другая оставалась мрачной — в тени. Бук и граб переплелись между собой, вечно зеленые листья смешались с пожелтевшими, более темные с более светлыми, в контрастах истощения и силы, представлявшихся еще сложнее от присутствия испуганной и задыхающейся женщины.

— Я не знаю, куда идти! Приди ко мне на помощь.

Снова юношеский смех раздался в кустах.

— Ариадна! Ариадна! Дай мне нить.

Теперь звук исходил с противоположной стороны. Он пронзил ее словно острыми шпагами.

— Ариадна!

Фоскарина подалась назад, бросилась бежать, вернулась опять, пытаясь пробиться сквозь стену деревьев, обрывая листья, ломая ветки. Но вокруг нее простирался бесконечный и всюду одинаковый лабиринт. Наконец шаги послышались совсем близко, и ей показалось, что Стелио стоит сзади нее. Она вздрогнула. Но это была ошибка. Она еще раз исследовала всю окружавшую ее стену, прислушалась, подождала — никакого звука, кроме ее собственного прерывистого дыхания и биения ее сердца. Безмолвие стало глубоким. Она взглянула на расстилающееся над ней небо, безграничное и чистое, взглянула на ветвистые преграды, державшие ее в плену. Казалось, в мире ничего не существовало, кроме этой безграничности наверху и этой тюрьмы вокруг нее. И ей не удавалось в своих мыслях отделить реальный ужас окружающего от ее внутренних терзаний. Все принимало в ее глазах смысл аллегории, созданный ее собственными муками.

— Стелио, где ты?

Нет ответа. Фоскарина прислушалась. Подождала. Напрасно. Минуты казались ей часами.

— Где ты? Мне страшно.

Ответа не было. Но куда же он пошел? Быть может, он отыскал выход и оставил ее одну. Неужели он хочет продолжать эту жестокую игру?

Ею овладело желание кричать, разразиться рыданиями, броситься на землю, биться, сделать себе больно, даже умереть. Она снова подняла глаза к безмолвному небу. Верхушки высоких грабов вспыхивали, точно догорающие сучья перед тем, как обратиться в пепел.

— Я вижу тебя! — произнес неожиданно смеющийся голос из глубокого мрака совсем около ее уха.

Она вздрогнула и наклонилась во мглу.

— Где ты?

Стелио засмеялся сквозь зелень, не показываясь, словно спрятавшийся фавн. Игра возбуждала его. Все его разгоряченное тело отдавалось наслаждению быстрых движений. И дикая чаща, соприкосновение с землей, запах осени, необычайность этого неожиданного приключения, испуг женщины, даже присутствие мраморных богинь придавали его физическому удовольствию иллюзию какой-то античной поэзии.

— Где ты? Брось эту игру! Не смейся так. Довольно! Довольно!

Он опустился на колени среди кустарника, обнажив голову. Под своими коленями он ощущал сухие листья и мягкий мох. И по мере того, как он дышал в чаще ветвей, трепетал их трепетом и отдавался всецело своему наслаждению, слияние его собственной жизни с жизнью окружавших его растений становилось все более полным, а чары его воображения вызывали из глубины извилистых обманчивых переходов историю первого творца крыльев, миф о чудовище, рожденном Пасифаей от Быка, аттическую легенду о Тезее на Крите. Весь этот мир стал для него реальным. Залитый пурпуром осенних сумерек, следуя за инстинктом чувства и воспоминаниями разума, он преображался в один из сложных образов наполовину животного, наполовину божества, он становился одним из лесных богов с козлиными ногами.

Счастливая нега внушала ему странные поступки и движения, неожиданные засады, коварные нападения, ему представлялся бег преследования, прыжок, бешеные объятия, быстрое совокупление на ложе из мягкого мха у подножия старых буков. И в эту минуту он страстно желал подобного себе молодого существа, упругой груди, в которую он мог бы вдохнуть свое веселье, стройных и ловких ног, рук, готовых защищаться, он жаждал добычи, жаждал девственности, жаждал победы. Прекрасный образ Донателлы встал перед ним снова.

— Довольно, Стелио! Силы покидают меня… Я сейчас упаду…

Фоскарина испустила крик, почувствовав вдруг, что за край ее платья ухватилась рука сквозь чащу кустов. Она наклонилась и увидела среди ветвей смеющееся лицо фавна. Этот смех отозвался в ее душе, но не успокоил ее, не уничтожил страшной муки, заставлявшей ее задыхаться. Напротив, ее страдания сделались более острыми: слишком велик был контраст между этой вечно обновляющейся радостью и ее собственной постоянной тревогой, между этим легкомыслием и тяжелой ношей ее собственной жизни. Она яснее, чем когда-либо, сознавала свою ошибку и жестокость судьбы, пославшей сюда — сюда, где она так терзалась, — призрак той, другой. Едва увидела она, наклонясь, лицо Стелио, ей тотчас представился образ певицы, наклонившейся, как она, повторявшей ее движения, как тень на освещенной стене. Все смешалось в ее голове. Мысль не могла уже отличать призрака от действительности. Та, другая, заступала на ее место, теснила и устраняла ее.

— Оставь! Оставь меня! Я не та, которую ты ищешь.

Ее голос звучал так странно, что Стелио перестал смеяться. Он отдернул руку и вскочил на ноги. Фоскарины уже не было видно. Ветвистая стена снова поднималась между ними.

— Уведи меня отсюда. Я не владею собой. У меня нет больше сил… Я страдаю…

Стелио не находил слов, чтобы ее успокоить, привести в себя. Его поразило, как могла Фоскарина угадать его внезапное влечение к другой женщине.

— Подожди, подожди немного… Я постараюсь найти выход… Я позову кого-нибудь.

— Ты уходишь?

— Не бойся! Не бойся. Нет никакой опасности.

Но, стараясь утешить ее, Стелио понимал всю бесполезность своих слов, несоответствие забавного приключения тому неясному волнению, происходившему от иной, скрытой причины. Он чувствовал внутри себя странную раздвоенность, и ничтожное, в сущности, происшествие представлялось ему каким-то загадочным. Тревога в нем боролась со смехом, и ее страдания казались ему странными, точно они были вызваны кошмаром.

— Не уходи! — молила она во власти галлюцинаций. — Там, на повороте, мы, может быть, встретимся. Попробуем. Дай мне руку.

Стелио взял ее за руку сквозь кустарник и вздрогнул от прикосновения — руки были холодны как лед.

— Фоскарина, что с тобой? Тебе дурно? Подожди, я проломлю стену.

Он попытался пробраться через ветвистую массу, но крепкие переплетенные стволы не поддавались его усилиям. Он только напрасно поранил себя.

— Нет! Невозможно!

— Закричи! Позови кого-нибудь!

Стелио крикнул в пространство. Вершина высокой растительной стены погасла, но по небу разливался багрянец, похожий на отблеск пламени далеких лесных пожаров. Пролетела темная стая диких уток, вытянувшихся треугольником.

— Позволь мне уйти. Я скоро найду башню. Я позову оттуда, и крик мой будет услышан.

— Нет! Нет!

Фоскарина поняла, что он удаляется, бросилась в ту же сторону за шумом шагов, снова запуталась в поворотах, снова почувствовала себя одинокой и измученной. Она остановилась, подождала, прислушалась, взглянула на небо — там мелькнула ей вереница уток, исчезающая вдали. Она перестала ориентироваться во времени. Секунды казались ей часами.

— Стелио!

Он слышал этот полный отчаянья призыв и спешил отыскать дорогу среди обманчивых переходов, то приближавших его к башне, то удалявших от нее. Смех застыл на его сердце. Вся его душа содрогалась до самой глубины каждый раз, когда до его слуха долетал крик этой невидимой агонии. И меркнущий постепенно свет казался ему кровью, которая истекает, жизнью, которая уходит.

— Я здесь… Я здесь!

Одна из тропинок, наконец, вывела его к площадке, где возвышалась башня. Бешено карабкаясь, Стелио взбежал по ступеням лестницы. Наверху голова у него закружилась, он прислонился к балюстраде и закрыл глаза. Когда он открыл их, то увидел на горизонте огненную полосу, ровный диск луны без лучей, равнину, белую, как мертвое болото, и под собой — лабиринт с его почти черными деревьями, узкий, несмотря на бесконечные извилины, имеющий вид разрушенного здания, заросшего травой, похожий на развалину и на кустарник — дикий и печальный.

— Остановись, остановись! Не беги так. Меня услышали. Я вижу человека, идущего сюда. Подожди! Остановись!