Юзеф Крашевский - Дневник Серафины

Послали к дядюшке нарочного. Хорошо бы он оказался дома! Барон говорит: сейчас сев в разгаре, и он никуда носа не высовывает, потому как имеет обыкновение самолично надзирать за работами.

14 апреля

Нарочный вернулся сегодня вечером и привез от гадкого креза ответ, какого и следовало ожидать. Оскорбительное, нашпигованное насмешками письмо — верх неприличия! Мама в ярости разорвала его на мелкие клочки и бросила в камин. А я из любопытства подобрала их и прочла.

Письмо написано вполне в его духе. Свой отказ он сопровождает шуточками и насмешками, вроде того что не может одолжить деньги, руководствуясь исключительно заботой о ее драгоценном здоровье, ибо, по его глубокому убеждению, карлсбадская вода не приносит ей пользы, коль скоро употребляемая из года в год в продолжение пяти лет не излечила ее. А поскольку она обладает известным действием, он опасается: не наделала бы она вреда. Продиктованное как будто бы нежной заботой, письмо сплошь состоит из таких вот колкостей и обидных намеков. В приписке он посылает мне свое благословение, которому я предпочла бы двести гульденов. И целую страницу посвятил тому, что у него рожь вымокла и пшеница сопрела.

Мама даже расплакалась от досады. Я целиком разделяю ее чувства.

— И это называется родственник! — воскликнула она. — Из-за жалких грошей, которые сам не умеет употребить, готов обречь на смерть больную женщину. Ничего себе семейка!

Барон, не теряя времени, отправился раздобывать деньги. Мама на прощанье обняла его, — в самом деле другого такого преданного человека не сыскать в целом свете!..

15 апреля

Вот неожиданность!.. Вечером из соседнего городка пришло письмо, и мама, едва взглянув на конверт, сразу признала папин почерк. Я находилась в то время в комнате и по ее лицу догадалась, как ей неприятен этот визит.

— Он хочет тебя видеть, — сказала она, протягивая мне письмо.

С тех пор как меня отдали в пансион (кстати, половину моего содержания оплачивал он), мы с ним ни разу не виделись.

Мама в задумчивости прохаживалась по комнате.

— У меня так расстроены нервы, — сказала она, — и вообще болезнь моя зашла так далеко, что свидание с твоим отцом может иметь для меня самые печальные последствия. Его присутствие плохо на меня действует. Ты должна почитать его и любить, mais il a des torts envers moi[32], и я не могу ему этого простить. Зачем ему утруждать себя и ехать сюда, когда ты в сопровождении мисс Бомберри можешь сама поехать к нему. Пожалуй, так для всех будет лучше…

Возразить на это было нечего, и я согласилась; послали за мисс Бомберри, а я пошла собираться в дорогу, но перед тем забежала к Пильской. Хотела новость ей сообщить, но она, оказывается, обо всем знала, даже о мамином решении.

— Знаю, знаю, — сказала она, едва я появилась в дверях, — письмо от папы, и вы с мисс Бомберри едете в город.

— Откуда тебе это известно? — удивилась я.

— Ну, догадаться было нетрудно.

Она надавала мне кучу полезных советов, научила, как и о чем говорить, остерегла насчет того, чего вовсе не следует касаться в разговоре. К примеру, ни в коем случае не поминать ненавистного отцу барона.

— Да не забудь рассказать о несчастной жертве его бессердечия, — напутствовала она меня.

Напоследок она прибавила, чтобы я не рассчитывала на подарки, — отец, дескать, сам без гроша сидит.

Через час подали лошадей, мама обняла меня на прощанье и прошептала:

— Возвращайся скорей!

Мисс Бомберри также наказали в городе долго не задерживаться.

Отец остановился на постоялом дворе и, видимо, меня Ждал, словно заранее знал, каково будет мамино решение.

Он очень изменился: обрюзг, потолстел и выглядит неважно, будто нездоров. И вообще он заметно постарел. Увидев меня, он растрогался, но, пожалуй, им владело скорей любопытство, нежели нежные отцовские чувства. Под его пристальным взглядом я смутилась.

1 но он виноват передо мной (фр.).

— Так я и думал, — сказал он, — ты уже совсем взрослая барышня и, слава богу, недурна собой. Это меня радует. Тебе уже восемнадцать лет, и пансион и ученье позади.

— Я занимаюсь английским языком…

— Очень хорошо.

Мисс Бомберри извлекла из дорожного сака книжку, а мы перешли в другую комнату. Папа стал расспрашивать меня о маме, я отвечала, что она нездорова и собирается в Карлсбад. Он промолчал.

— Я бы тоже поехал на воды, — после недолгой паузы сказал папа. — Подагра меня замучила, вот только денег нет…

Долго еще выспрашивал он меня, но я не всегда могла удовлетворить его любопытство. Так беседовали мы с ним о всякой всячине; он явно хотел составить себе представление обо мне.

— Пора бы маме подумать о твоем замужестве, — сказал он под конец. — Но вряд ли при ее теперешних связях ей удастся подыскать для тебя подходящую партию. Ты молода, красива и рода старинного… Я сам этим займусь, только, пожалуйста, не привередничай.

Я промолчала, не зная, что ему ответить, но немного погодя спросила: должна ли я сказать об этом маме? И прибавила: я во всем полагаюсь на нее и никогда не поступлю против ее воли.

— Но я твой отец и тоже имею право принимать в тебе участие, — сухо сказал он и опять повторил: — Только смотри не будь слишком привередливой.

Это навело меня на мысль, что партия, наверно, не слишком блестящая, и, собравшись с духом, я заметила, что мне еще рано думать о замужестве.

— Тебе уже восемнадцать лет, а пока дело до венчания дойдет и девятнадцать исполнится. Как раз самое время. Если представится случай, его нельзя упускать.

Ничего более определенного он не сказал, прибавив только, что напишет маме. Когда мы вышли в соседнюю комнату, папа оживился, повеселел и, забыв о моем присутствии, стал развлекать англичанку, щеголяя перед ней остроумием.

Поскольку письма в тот день он не написал, нам пришлось заночевать в городе. Мной овладело смятение, я столько мыслей теснилось в голове, что я заснула только под утро.

Назавтра папа настроен был иначе. Вчерашний разговор о замужестве он обратил в шутку, успокоил меня и стал допытываться, в самом ли деле мама едет в Карлсбад.

— Это необходимо для ее здоровья, — сказала я. — И хоть мы не располагаем деньгами, а дядюшка помочь отказался, мы, тем не менее, едем, даже если придется залезть в долги.

— У нее фактотум хороший, — понизив голос, заметил папа.

Перед отъездом он был со мной очень ласков.

— Помни, Серафина, — сказал он на прощанье, — хотя мы редко видимся, никто так не любит тебя и не печется о твоем благе, как я. Положись во всем на меня. Рад бы подарить тебе деньги, да сам стеснен в средствах… Может статься, увидимся в Карлсбаде… Я тоже туда собираюсь…

Дома мама учинила мне форменный допрос.

— Память у тебя хорошая, — сказала она, усаживая меня подле себя, — опиши мне во всех подробностях свою встречу с отцом. Пожалуйста, постарайся не упустить ни слова из того, что он говорил. Для меня это очень важно.

Желая угодить маме, я повторила почти дословно наш разговор. Но едва я обмолвилась о том, что он шутя упомянул о моем замужестве, мама, дрожа от негодования, вскочила со стула. Мне с трудом удалось ее успокоить.

— Я слишком хорошо знаю твоего отца, — невольно вырвалось у нее, — конечно, ты должна его почитать, и я не сомневаюсь, он по-своему любит тебя и желает добра, но что-что, а выдавать тебя замуж мое дело. Убеждена, у него на этот счет самые нелепые планы и в мужья он прочит тебе кого-нибудь из своих приятелей, умеющих пускать пыль в глаза, но по существу людей никчемных.

Намерение папы ехать в Карлсбад тоже немало ее встревожило.

Вечером вернулся барон, и, едва он переступил порог, мама с жаром начала рассказывать ему о папе, а потом я слышала, они о чем-то долго шептались.

Меня это насторожило.

А почему бы, собственно, мне не выйти замуж? Вон бабушку в пятнадцать лет выдали. А мне нельзя? Только пускай папа не воображает, будто я соглашусь на любую партию. Меня интересует прежде всего не возраст, не наружность и не какие-то там достоинства, а состояние и еще чтобы он не был деспотом. Быть под башмаком у мужа и потом оказаться в мамином положении, — нет, спасибо! На это я никогда не соглашусь.

17 апреля

Барон по настоянию мамы едет с нами; он по своей доброте не смеет ей ни в чем отказать. А от Пилюси я слышала: его присутствие необходимо, так как мама опасается какой-нибудь выходки со стороны отца.

В полдень, только собрались мы выйти в гостиную, — барон уже с час поджидал маму, — к крыльцу подкатила знакомая дядина колымага. После такого письма его появление было для всех полной неожиданностью. А этот грубиян как ни в чем не бывало ввалился в своих смазных сапогах в гостиную. Барон, которому от него достается еще больше, чем маме, — они друг друга просто не терпят, — с радостью дал бы тягу, да было уже поздно.