В раю - Пауль Хейзе

тетенька не говорила вчера, что и она скоро обратится в бегство, в горы? Я вовсе и не предполагаю, что ты намереваешься запереться в пастушеской хижине. Я знаю, что ты, дядюшка, не можешь обходиться долгое время без города. Я не хочу уезжать далее того превосходного озера, на котором мы вчера были; в случае скуки, ты через час можешь быть в Мюнхене. Не правда ли, господин Шнец, — это лучшая и благоразумнейшая мера для обеих сторон?

— Ce que femme veut, Dieu le veut,[42] — отвечал поручик с очень серьезным видом. От его проницательного взгляда не ускользнуло, что молодая особа боролась ночью с каким-нибудь сердечным недугом и не успела еще окончательно овладеть собою. Пока она говорила, глаза ее ярко блистали и устремлялись то на окно, то на дверь, как будто она боялась чьего-нибудь внезапного вторжения. В этом возбужденном состоянии она понравилась ему, однако же, более обыкновенного; он чувствовал к этой юной особе, которая в течение всей своей молодости не имела другого друга и советника, кроме далеко не чуткого старого холостяка, какое-то сострадание, смешанное с любопытством.

— Итак, с Богом! — сказал дядя Ирены со вздохом, комически устремив глаза на небо. — Я преклоняюсь перед определениями судьбы и с благодарностью признаю заботливость о моей участи, высказывающуюся в этом новом проекте. Шнец, надеюсь я, отыщет к нам дорогу; на этот предмет всегда можно будет найти лошадь; тир для пистолетной стрельбы, я думаю, найдется и там; а на случай, если не будет никаких других развлечений, я могу заняться ужением рыбы, — самою глупейшею страстью, на которую до сих пор я смотрел с отвращением, и то по возможности издали. Когда же нам улетучиться отсюда? Не ранее сегодняшнего вечера, смею думать?

— С первым поездом, дядюшка. У нас всего полчаса времени. Фриц занимается укладыванием твоих вещей, так как Бетти сообщила ему уже, что мой чемодан готов. Тебе остается только докончить свой туалет.

Барон разразился громким смехом.

— Ну что на это скажете вы, Шнец? Сам Абдель-Кадер мог бы научиться у нее искусству с надлежащим проворством сниматься с лагеря. Дитя, дитя! А вчерашние мои новые друзья? Условленная партия к завтрашнему вечеру — граф Верденфельс, у которого я должен был осмотреть коллекцию оружия?..

Она вынула визитную карточку, на которой было начертано несколько прощальных слов.

— Как, и записка готова? La letterina eccola qua![43] — вскричал барон. — Дитя мое, твои способности полководца так велики, что субординация под твоим знаменем становится удовольствием, а слепое повиновение — делом чести. Через пять минут я буду готов.

С комическою учтивостью поцеловал он руку молодой девушки, серьезно и рассеянно глядевшей перед собою, бросил на друга взгляд, который, казалось, выражал: «я уступаю силе», и выбежал из комнаты.

Шнец остался наедине с девушкою. Им овладело чувство почти отеческой заботливости, когда взгляд его остановился на молодом серьезном лице. «Может быть, — думал он, — достаточно одного слова, одного намека — и переполненное сердце найдет облегчение». Но прежде чем он успел раскрыть рот, она вдруг обратилась к нему:

— Надеюсь, что в Штарнберге не окажется такого большого числа художников, какое, по рассказам моих кузин, можно встретить в других горных местностях Баварии.

Шнец удивленно взглянул на нее.

— Вы надеетесь? А какие же могут быть у вас причины не желать этого? Художники — безвредные творения Божии, которые своими походными зонтиками и стульями не портят ландшафта.

— Ну все-таки же… Вчера вечером, внизу у графини, я познакомилась с одним из этих господ художников, и тон, которым он начал…

— Не помните ли его фамилии?

— Нет, но, может быть, вы его знаете: в синеватолиловом бархатном сюртуке.

Шнец громко расхохотался.

— Вы смеетесь?

— Прошу тысячу раз извинения — дело в самом деле не такого рода, чтобы возбуждать смех: этот человек — наш таинственный лирик, я знаю его до мельчайших складок исторического его бархатного сюртука. Хотел бы я знать, о какие именно шипы нашего невинного Розенбуша[44] могли вы оцарапать вашу нежную ручку?

— Что же делать, — возразила она несколько колко, — я не могу запретить вам принимать меня за щепетильную дуру, которая оскорбляется каждым, несколько свободным, словом. Я не намерена повторить разговор вашего друга. Довольно сказать, что если он принадлежит к числу невинных творений, то я бы желала избегать такие местности, где могут на каждом шагу встретиться ему подобные.

Она отвернулась и подошла к окошку.

— Дорогая моя барышня, да вы больны, серьезно больны, — сказал Шнец, — может быть, вы больны даже и физически, но в нравственном организме вашем есть несомненно рана…

Она быстро обернулась к нему.

— Нужно признаться, господин Шнец, — возразила она с гордым взглядом, — что я, право, не понимаю…

— Больной очень часто не сознает, что он болен, — продолжал с невозмутимым спокойствием Шнец, жестоко теребя свою бороду. — Только болезненный взор может смотреть с таким гневом на такое невиннейшее и безвреднейшее существо. Нет, не глядите на меня так немилостиво, меня вы не обманете, и я, даже под опасением подвергнуть себя высочайшему вашему гневу, позволяю себе спросить вас: отчего бы вам не выслушать нескольких слов честного участия от друга вашего отца? Я не знаю, много ли у вас, кроме меня, друзей, которым вы могли бы довериться; но здесь, сколько мне известно, нет никого, кроме моей, конечно, далеко не любезной, особы. Дорогая моя барышня, если бы вы решились открыть этот маленький, гордый ротик и сказать мне, не могу ли я помочь вам, и что за причина вашего внезапного бегства из города? Не Розенбуш же, в самом деле, настоящий виновник этого.

— Я вам очень благодарна, — прервала она его быстро. — Я думаю, что вы желаете мне добра. Вот вам моя рука: если я когда-либо буду нуждаться в помощи или совете, вы будете первый, к которому я обращусь за тем и другим. Но вы ошибаетесь, думая, что я, я…

Она внезапно умолкла; на глазах навернулись крупные слезы, голос изменил ей, но она победила себя и так дружески улыбнулась Шнецу, что он поневоле должен был воздать дань удивления этому молодому, мужественному сердцу.

— Тем лучше, — сказал он, — я слишком хорошо воспитан для того, чтобы усомниться в слове женщины. К тому же ваше обещание для меня так дорого.

— Итак, вот вам моя рука — на дружбу, господин Шнец, и не правда ли, мне нечего просить вас, чтобы моему дяде, который, конечно, желает мне добра, но знает меня гораздо менее, чем вы, который только восемь дней тому