Фредерик Стендаль - Люсьен Левен (Красное и белое)

В течение двух следующих недель это был единственный вопрос, обсуждавшийся обеими подругами в минуту наибольшей откровенности.

Через три дня после приезда г-жи де Константен мадмуазель Берар, щедро вознаградив ее, отказали от места. Со свойственной ей живостью г-жа де Константен расспросила обо всем славную мадмуазель Болье и уволила Анну-Мари.

Маркиз де Понлеве, с пристальным вниманием следивший за этими мелкими домашними событиями, понял, что в лице подруги своей дочери он имеет непобедимую соперницу. На это немного рассчитывала и г-жа де Константен; ее беспрерывные заботы вернули здоровье г-же де Шастеле. Ей захотелось показаться в обществе, и под этим предлогом она заставила свою подругу почти каждый вечер бывать у г-ж де Пюи-Лоранс, д'Окенкур, де Марсильи, де Серпьер, де Коммерси и т. д.

Госпожа де Константен всячески стремилась убедить окружающих, что отъезд г-на Левена отнюдь не поверг г-жу де Шастеле в отчаяние. «Сама того не подозревая, — думала она, — бедняжка Батильда, вероятно, допустила какую-нибудь неосторожность. Если же мы не уничтожим дурных слухов здесь, они могут преследовать нас и в Париже. Ее глаза так хороши, что против ее воли говорят слишком много; и

Sotto l'osbergo del sentirsi pura [23] [24]

она, должно быть, посмотрела на этого молодого офицера таким взглядом, которого не оправдаешь никакими объяснениями».

Вечером в карете, увозившей подруг к г-же де Пюи-Лоранс, г-жа де Константен спросила:

— Кто у вас здесь самый деятельный, самый дерзкий, самый влиятельный человек среди местной молодежи?

— Несомненно, господин де Санреаль, — с улыбкой ответила г-жа де Шастеле.

— В таком случае я намерена атаковать это мужественное сердце в твоих интересах. В моих же интересах скажи мне, располагает ли он кое-какими голосами?

— У него есть нотариусы, агент, фермеры. Это человек, приятный многим, потому что у него по меньшей мере сорок тысяч ливров годового дохода.

— А что он делает с этими деньгами?

— Пьянствует с утра до вечера и держит конюшню.

— Иными словами, скучает? Я обольщу его. Соблазняла ли его когда-нибудь мало-мальски порядочная женщина?

— Сомневаюсь, надо было бы сперва найти секрет не умереть со скуки, слушая его.

В дни глубокой меланхолии, когда г-жа де Шастеле испытывала неодолимое отвращение ко всяким визитам, г-жа де Константен восклицала:

— Я должна отправиться на охоту за голосами для мужа! В обширном поле интриг нельзя пренебрегать ни чем. Три-четыре голоса, полученные в N-ском округе, могут решить дело в нашу пользу. Подумай, я ведь умираю от желания послушать Рубини, а пока жив мой скряга-свекор, у меня есть лишь одно средство снова попасть в Париж — это если муж будет депутатом.

В несколько дней г-жа де Константен разгадала под грубой, способной вывести собеседника из себя, но отнюдь не скучной оболочкой незаурядный ум доктора Дю Пуарье и заключила с ним настоящий союз. Этот медведь еще никогда не видел, чтобы красивая женщина, не будучи больной, обращалась к нему два раза кряду. В провинции врачи еще не заняли места исповедников.

— Вы будете нашим коллегой, дорогой доктор, — говорила она. — Мы будем голосовать вместе, будем смещать и назначать министров. Наши обеды будут не хуже, чем у них, и вы мне отдадите свой голос, не правда ли? Двенадцать объединенных голосов — с этим приходится считаться… Впрочем, я забыла: вы яростный легитимист, а мы умеренные антиреспубликанцы и т. п., и т. п.

По прошествии нескольких дней г-жа де Константен сделала весьма полезное открытие. Г-жа д'Окенкур была в отчаянии из-за отъезда Люсьена. Суровое молчание этой веселой, разговорчивой женщины, которая еще недавно была душою общества, спасало репутацию г-жи де Шастеле; почти никому не приходило в голову утверждать, что она тоже потеряла поклонника. Г-жа д'Окенкур если и раскрывала рот, то лишь для того, чтобы говорить о Париже и о своей предполагаемой поездке сейчас же вслед за выборами. Однажды г-жа де Серпьер ехидно сказала г-же д'Окенкур, заговорившей о Париже:

— Вы там встретите господина д'Антена.

Госпожа д'Окенкур взглянула на нее с глубоким удивлением, немало позабавившим г-жу де Константен: г-жа д'Окенкур забыла о самом существовании г-на д'Антена. Разговоры, по-настоящему опаеные для г-жи де Шастеле, г-жа де Константен слышала лишь в салоне Серпьеров.

— Но, — говорила подруге г-жа де Константен, — как можно рассчитывать выдать такую на редкость некрасивую девушку замуж за молодого, богатого парижанина, особенно если этот молодой человек ни единым словом не заикнулся о браке? Какая нелепость! Нужны миллионы, чтобы парижанин осмелился войти в гостиную с таким уродом.

— Господин Левен не таков, ты его не знаешь. Если бы он полюбил, он с презрением отнесся бы к общественному осуждению; вернее, он просто не заметил бы его.

И она минут пять объясняла подруге, — что за характер у Люсьена. Такое объяснение повергло г-жу де Константен в глубокое раздумье.

Но, повидав пять-шесть раз мадмуазель Теодолинду, г-жа де Константен была тронута нежной дружбой, с которою она относилась к Люсьену. Это была не любовь; на подобное чувство бедная девушка не отваживалась: она сознавала и, быть может, даже преувеличивала недостатки своей фигуры и лица. Не она, а ее мать была недовольна тем, что они, цвет лотарингской знати, оказывали слишком много чести недворянину.

— Но на что она годится в Париже, наша знатность?

Старый г-н де Серпьер также очень понравился г-же де Константен: у него было изумительно доброе сердце, хотя он все время высказывал свои жестокие взгляды.

— Это мне напоминает, — говорила г-жа де Константен подруге, — добрейшего герцога N., которым нас заставляли восхищаться в монастыре «Сердца Иисусова»: в феврале он ежедневно в семь часов утра приказывал закладывать карету и ехал настаивать на «отрубленной кисти». (В палате пэров в то время шло обсуждение законопроекта о святотатстве и вырабатывались карательные меры против похитителей священных сосудов из церквей.)

Госпожа де Константен со своим хотя и заурядным, но хорошеньким и привлекательным личиком, со своей изысканной вежливостью, со своей искусной вкрадчивостью вскоре примирила бы подругу с домом Серпьеров. В последний раз, когда обсуждался этот щекотливый вопрос, г-жа де Серпьер заявила с упрямым видом:

— Я остаюсь при своем мнении.

— В добрый час, моя дорогая, — возразил королевский наместник в Кольмаре, — но не будем больше говорить об этом, иначе злые языки могут сказать, что мы охотимся за мужьями.

Уже шесть лет как добрейший г-н де Серпьер не произносил столь резких слов; эта фраза явилась эпохой в его семье, и Люсьен, за которым установилась репутация соблазнителя мадмуазель Теодолинды, с этого момента был реабилитирован.

Ежедневно, чтобы избежать неприятных встреч с избирателями, с которыми пришлось бы тратить время на любезные разговоры, обе подруги совершали далекие прогулки к «Зеленому охотнику». Г-же де Шастеле доставляло удовольствие лишний раз поглядеть на прелестный Café-Haus. В нем-то и был выработан и принят ультиматум по вопросу о поездке в Париж.

— Ну, хорошо! — сказала г-жа де Шастеле, ухватившись за эту мысль. — На таких условиях я согласна, мои колебания отпадают. Если я встречу его в Булонском лесу, если он подойдет ко мне и заговорит, я не отвечу ему ни единым словом, не повидав еще раз «Зеленого охотника».

Госпожа де Константен с удивлением взглянула на нее.

— Если мне захочется побеседовать с ним, — продолжала г-жа де Шастеле, — я уеду в Нанси, и, лишь очутившись здесь, я позволю себе ответить ему.

Наступила пауза.

— Это зарок, — продолжала г-жа де Шастеле с серьезностью, которая сначала вызвала у г-жи де Константен улыбку, а затем повергла ее в мрачное настроение.

На другой день, когда она ехала к «Зеленому охотнику», г-жа де Константен заметила в карете рамку: это было прекрасное изображение святой Цецилии, гравированное Перфетти и некогда подаренное г-же де Шастеле Люсьеном. Г-жа де Шастеле обратилась к владельцу кафе с просьбой повесить эту гравюру над его конторкой.

— Может быть, я когда-нибудь попрошу ее у вас обратно. Но никогда, — сказала она шепотом, удаляясь с г-жой де Константен, — я не допущу такой слабости, чтобы хоть с одним словом обратиться к господину Левену, пока эта гравюра будет здесь. Ведь именно здесь началось это роковое увлечение.

— Постой! Ты сказала роковое! Благодарение богу, любовь не долг, а наслаждение; не будем же относиться к ней трагически. Когда нам обеим будет по пятидесяти лет, мы будем рассуждать, как мой свекор: «Идет дождь — тем хуже. На дворе ясная погода — еще хуже!» Ты умирала от скуки, притворялась возмущенной Парижем, которым ты вовсе не была возмущена; приезжает молодой красавец…