Хасидские рассказы - Ицхок-Лейбуш Перец

Цемах и отвечать не стал, выбежал вон; забыв даже про лошадей, пешком побежал с панского двора. Бежит он мимо панской тюрьмы; сторожевые крестьяне расхаживают вокруг тюрьмы с косами в руках; а из тюрьмы доносится крик и плач. Один крестьянин переложил косу из правой руки в левую и правым рукавом утирает слезы.

— Пане Цемах, — говорит, — экая жалость! Одно дитятко уже замерзло.

Забрало Цемаха за сердце, побежал он назад к пану: если тот не станет насильничать, то все в руце Божией. Сани стоят запряжены. Накинул на себя пан медвежью шубу и выбежал на двор. Цемах семенит за ним. Пан уселся в сани, схватил Цемаха, который все еще колебался, словно дитя малое, усадил рядом с собою и толкнул в спину кучера: «Трогай!»

Остывшие лошади разом рванули и исчезли в снежной дали. Скачут, точно черти их носят… Приехали. Цемах впустил пана в особую горницу, а сам отправился через коридор в комнату жены. Дверь открыта. Жена стоит между сиротками, ласково говорит с ними, учит их. Вызвал Цемах жену в коридор и, плача, рассказал ей, что случилось; потом указал ей на горницу, в которой ждет ее пан. Не дождавшись ее ответа, Цемах присел, ему стало дурно, и он упал в обморок…

Придя в себя, Цемах никак не мог вспомнить, что здесь случилось такое, почему он сидит в коридоре, такой усталый, весь покрытый холодным потом. Открыл он глаза, осмотрелся, потом услыхал голос пана из горницы. Цемах вспомнил все.

Он вскочил и побежал к двери. Дверь заперта. Цемах, нагнувшись, посмотрел через замочную скважину.

Видит: жена сидит на софе, пан — подле нее в кресле; на столе стоит угощение. Пан держит ее руки в своих. Вот он приближает ее руки к своим губам. Ужас объял Цемаха, отпрянул он от дверей; начинает бегать по коридору. Бежит он мимо девичьей. Дверь открыта. И вот он видит: его жена сидит меж девушками и учит их; глаза ее сияют мудростью и скромностью. «Что здесь такое? Привидение?!» Бежит Цемах снова к замочной скважине в панской горнице, видит: та сидит, склонившись к пану, ее голова на его плече; пан обнимает ее, приближает свои опьяненные дьявольской страстью глаза к ее бледному лицу, свои бесстыжие усы к ее губам… Ужас снова охватывает Цемаха, он опять бежит к девичьей, — видит жену свою среди девушек-сирот, видит ее воочию, слышит ее голос, жадно внимает ее мудрым речам:

— Еврейская дочь, — слышит он, как она учит сироток, — должна быть чиста, как хрусталь, как Святое Писание…

Но до ушей его доносится шум из той комнаты. Что-то его подымает и кидает туда. Она сидит уже на коленях у пана, обнимает обнаженной рукою его красную шею, и рот ко рту приближается, губы — к губам, звон поцелуя раздается… Снова Цемаха как сумасшедшего, отбрасывает от двери; он бежит назад, и уже издали доносится до него сладкозвучный голос жены из зеркальной горницы:

— Еврейская дочь должна быть тиха, как голубица, чиста, как зеркало без рамы…

Закружилась голова у бедного Цемаха; упал он, обливаясь потом, на стул и впал в забытье…

Когда час свидания прошел, он снова пришел в себя. Пан вышел из горницы; Цемах заметил лишь красный затылок в дверях, да и тот сейчас же скрылся. И вспомнилось Цемаху все, он хочет вскочить; но сияя сладкой скромностью, вышла к нему из зеркальной горницы жена, тихо приблизившись, положила руку на его лоб и сказала:

— Милость Божия за выкуп пленников!

И он ей ответил:

— За обучение сирот…

Цемах понял, что небо явило им свою помощь — наслало на охваченного страстью пана умопомрачение…

Брачная чета, или Сарра Бас-Товим[15]

1

Произошла эта история в давние времена, когда еще не было стольких городов и деревень, и лес тянулся без конца. Случилось это происшествие в Моравской земле. Еврейские общины там были редки, евреи рассеяны семьями по деревням, разбросаны по лесам, не слыша годами слова священного, молитвы общественной, кроме как в Судные дни, когда стар и млад стягивались в далекие города.

Жил в ту пору у некоего графа в поместье еврей-арендатор. Заработков до отвала; еврей пятьсот коров доит графских. Да и своих коров значительное число. Погреба его полны сыром да маслом; чердак ломится от хлеба, льна и кожи; бумажник за пазухой раздается в толщину; узелок арендаторши также пухнет; и сын у них растет здоровый, славный, точно юное деревце в лесу.

А все же однажды в зимнюю ночь арендатор сидел за восковой свечкой над счетами, пожевывая конец седоватой бороды и наморщив лоб, как при тяжелой заботе; сидит и смотрит отуманенными глазами в окошко.

— Не греши, муженек, — вывел его из раздумья голос арендаторши. Она вошла из другой комнаты. Она заглянула только что в комнату спящего сына, отчего ее лицо просияло.

— Слышишь? Я наклонилась к нему… Щечки румяны, точно свежая утренняя заря, а дыхание спокойно, тихо и пахнет свежими яблоками…

— Об этом-то я и печалюсь, — ответил ей арендатор. — Живем мы в деревне, далеко от еврейской общины; а годы проходят, годы летят. Где же нам взять невесту для нашего сына, как бы его просватать?

— Господь поможет! — утешает его супруга. — Он нас и до сих пор не оставлял Своей милостью…

— В том-то и дело, — возразил ей арендатор. — Потребна Божья помощь. А за какие заслуги? Человек я неученый, в священную книгу не заглядываю, среди евреев не живу; один лишь завет могу соблюсти — завет гостеприимства. А теперь взгляни, — он указал ей рукою на окно, — выпал снег, все дороги занесло, тропинки замело; дни и недели пройдут, и ни единый гость под нашу кровлю не заглянет…

Он поднялся и вышел взглянуть, что делается на дворе, а жена принялась стлать постели. Арендатор замешкался. Жена, соскучившись по нем, оставила постели, подошла к окну и стала стучать пухлыми пальцами по стеклу.

На стекла замерзли, и стук неясен. Накинув на себя платок, арендаторша вышла к мужу за дверь. Удивилась она: муж не слышит даже ее