Хаим Граде - Немой миньян

— Судя по вашим словам, не могу сказать, чтобы ваша невестка была без ума от евреев, и я не понимаю, почему вы за нее заступаетесь, — сердито говорит Хана-Этл.

Рахмиэл Севек отвечает ей резко и тоже рассержено:

— Разве мой сын, этот мерзавец, когда-нибудь требовал от нее, чтобы она любила евреев? Чтобы она спать не могла из-за еврейских бед? Он требовал от нее, чтобы она не делала различия между евреем и неевреем и любила его. Она и не делает различия и любит его. Может быть, потому что она происходит от родителей-крестьян. Она ведь из деревни. Она не понимает, почему Хаця вдруг разглядел, что они неудачная пара.

Рахмиэл нервно смеется и тут же вздыхает:

— Я понимаю, это смешно, что я заступаюсь за Хеленку. Я называю ее «моя невестка», но не ощущаю, что она моя невестка. И все-таки она жена моего сына и мать его ребенка. Мне очень жалко ее.

Обе продавщицы, переодевающиеся в задней комнате, знают, как и весь город, о беде лесоторговца. Но они знают и еще кое-что. Они знают, что пару лет назад дочери их хозяйки хотели, чтобы их мать вышла замуж за вдовца Рахмиэла Севека. Но с тех пор, как он обзавелся невесткой-иноверкой, от этого сватовства ничего не осталось. «А какая-нибудь другая женщина, простая еврейка, согласилась бы иметь пасынка, женатого на иноверке?» — так рассуждают между собой продавщицы, переодеваясь в задней комнате, и входят в магазин, одетые в летние платья с цветочками. Они видят в пекарне незнакомого еврея, высокого, худого, в помятой шляпе и пиджаке со слишком короткими для его длинных рук рукавами.

— Этот тот самый столяр, который взял на себя богоугодное дело ремонта бейт-мидраша, — говорит хозяйка своим работницам и снова смотрит на вошедшего.

На нее производят заметное впечатление его манеры и одежда бедняка. Рахмиэл Севек тоже удивлен. Этот столяр совсем не выглядит человеком с такими доходами, которые позволили бы ему ремонтировать бейт-мидраш ради богоугодного дела, не приносящего прибыли.

— Моя жена сказала мне, что хозяйка двора и хлебопекарни Хана-Этл Песелес заплатит мне за мою работу и материалы, — говорит Эльокум Пап.

— Почему ваша жена уверена, что я заплачу? — удивляется Хана-Этл. — Я же не заказывала у вас эту работу.

Эльокум Пап заранее заготовил ответы и тут же начинает пугать: хозяйка еще пожалеет! Если она не заплатит за работу и материалы, Немой миньян не будет называться ее именем. Вместо того чтобы говорить: «Бейт-мидраш Ханы-Этл Песелес — самый красивый в городе», будут говорить: «Бейт-мидраш Эльокума Папа — самый красивый в городе». Столяр пытается понять, какое впечатление произвели его слова, и видит: вместо того чтобы рассердиться или испугаться, хозяйка совершенно спокойна и улыбается. Еврей с озабоченной миной на лице тоже начал улыбаться, а две девицы хихикают так, словно они тут заранее знают, что он лопух и недотепа. Значит, Матля, эта врунья, обманула его. Тут его страшилки не действуют. Эльокум Пап сразу же идет на попятную: пусть хозяйка поможет ему хотя бы с материалами, и бейт-мидраш будет называться ее именем. Точно так же, как говорят: «Я беру взаймы из благотворительной кассы молельни Двойры-Эстер», будут говорить: «Я молюсь в синагоге Ханы-Этл Песелес».

Хозяйка отвечает ему, что она не такая праведница, как Двойра-Эстер и ей не нужен бейт-мидраш ее имени. Тем не менее, она поможет ему, чем сможет. Еврей с озабоченной миной на лице спрашивает столяра, знает ли он, где на Зареченской горе находится большой склад леса с вывеской над воротами «Рахмиэл Севек и сын»? «Я и есть хозяин фирмы», — говорит этот еврей и велит столяру прийти после субботы, где-нибудь в понедельник-вторник. Тогда он даст ему для бейт-мидраша столько досок, сколько тот сможет унести. Эльокум Пап не верит своим ушам. У него мелькает подозрение, что над ним издеваются, но он видит, что с ним говорят серьезно. Владелица пекарни только просит его, чтобы он работал в своей мастерской, а не в молельне. Аскеты не могут учить Тору из-за шума, который он там устраивает. Ага! — думает Эльокум Пап, это на него уже донес тот заносчивый еврей в потертом сюртуке, вержбеловский аскет. Столяр снова обретает дар речи и начинает говорить, загибая свои длинные, жесткие пальцы, заскорузлые от тяжелой работы: во-первых, он не может тащить к себе в мастерскую длинные скамьи и большие пюпитры. Во-вторых, он не знает, как можно отремонтировать прогнивший пол, если не пилить и не забивать гвоздей. В-третьих, это совсем не мешает другим аскетам, что он работает в самой молельне. Только вержбеловский аскет против, но он в любом случае не учит Тору. Он только и делает, что разговаривает целый день с самим собой, размахивая руками. Вот пусть он разговаривает с самим собой и машет руками в другом бейт-мидраше.

— Хозяйка, время закрывать, а то мы придем домой после зажигания свечей, — злобно выкрикивает низенькая продавщица с морщинистым лицом. Даже у высокой продавщицы с теплыми губами и добрыми глазами нет больше терпения слушать эту деревянную оглоблю, этого длинного столяра.

На улице, когда пекарня уже заперта, а продавщицы и Эльокум Пап ушли, Хана-Этл еще стоит с торговцем деревом. У нее не хватает духа оставить его в такой печали и уйти. Он опечален, наверное, потому, что думает о предстоящей ему субботней трапезе за столом, где с одной стороны сидит его невестка-христианка, а с другой, мрачнее тучи, ее муж и его сын, раскаивающийся в своей женитьбе. Можно себе представить, как весело отцу за таким субботним столом. Хана-Этл снова говорит резко, что она не понимает, как Рахмиэл Севек может жить в одном доме с невесткой, которая не зажигает субботних свечей.

— Разве это вина Хеленки? — повторяет Рахмиэл Севек свой прежний вопрос. — Разве ее муж требовал от нее, чтобы она благословляла свечи? Он и сейчас этого не требует. Зато он кричит ей, что они не пара. От горечи она стала выпивать. Вы слыхали когда-нибудь, чтобы еврейка начинала пить, потому что у нее не все благополучно с мужем? Доброй субботы!

И торговец деревом вдруг уходит, словно боясь, что ему снова придется отвечать, почему он жалеет невестку-иноверку, ставшую к тому же пьяницей.

Хана-Этл тоже торопится домой зажигать субботние свечи и думает о торговце деревом: то ли он такой хороший человек, то ли просто бесхарактерный? Он совсем потерял голову и не интересуется лесоторговлей, они даже не договорили про дрова для пекарни. А может быть, он все еще намерен к ней посвататься? Пару лет назад, когда ее дочери хотели их поженить, ее к нему не тянуло. Но с тех пор, как она узнала, насколько он благородный человек, он нравится ей намного больше. Тем не менее, ей нечего ломать себе голову на эту тему, пока жена сына находится в его доме. Странный еврей, он заботится об этой иноверке больше, чем о самом себе. И столяр этот тоже странный еврей. Почему ему взбрело в голову, что она захочет изображать праведницу, стать второй Двойрой-Эстер и иметь бейт-мидраш, носящий ее имя? — Хана-Этл смеется про себя, уже поднимаясь в свою квартиру. Она все еще размышляет о различных типах людей, заходящих по пятницам в ее пекарню. Но в канун субботы она сидит одна за накрытым столом с горящими в серебряных подсвечниках свечами. Она не хочет слишком часто ходить в гости к своим дочерям.

Мечты столяра

Столяра сильно огорчило то, что он не может взвалить на себя столько длинных досок, сколько ему хочет дать торговец лесом с Зареченской горы. «Ничего, я заявлюсь к нему второй раз. С лошадью и телегой», — утешал себя Эльокум Пап. Он и так взвалил на себя больше досок, чем мог тащить, и чувствовал, что груз ломает ему плечи. Пот струился по его лбу и по затылку. Он стоял напротив открытой площадки перед мастерской своего старого знакомого Лейбеле Балтраманцера, каменотеса, делавшего надгробия. Каменотес бил молотком по долоту, обрабатывая камень, и удары гулко разносились в теплом, сухом воздухе. Пап поднялся до площадки, опустил доски на землю, утер рукавом пот с лица и попросил глоток воды. Каменотес оставил работу и ушел. Вскоре он вернулся, неся медную кружку с двумя ушками, до краев полную холодной воды.

— Такой еврей, как ты, отправляясь в дорогу, должен иметь во внутреннем кармане запечатанную бутылку с горькой каплей. Нет на свете ничего лучше, — сказал Лейбеле Балтраманцер, усаживаясь на перевернутый плоский камень и указывая столяру на камень по соседству. — Садись, Эльокум. Поговорим.

Каменотес — невысокий еврейчик с жидковатой седой бородкой и большими тяжелыми руками. У него водянистые глаза и румяные как яблоко щеки, хотя он и стар. Его жена, старая еврейка с седыми растрепанными волосами, слывет злюкой и терпеть не может гостей. Каменотес тоже не слишком склонен водить дружбу. Все похороны проходят мимо его мастерской, а он даже не прерывает работы; он провожает тихие похороны гулкими ударами своего молотка и долота. Но когда на его площадку, заваленную камнями, кто-то приходит, он любит поговорить.